Россия как чистый лист: академик Сахаров и национальные вопросы
Если у Солженицына главным перестроечным опусом стал памфлет «Как нам обустроить Россию?», то у Сахарова opus magnum — его проект новой Конституции, который ярко показывает его политико-исторические взгляды. Но прежде чем обратиться к сахаровскому писанию, следует вспомнить, для более точного понимания обстоятельств его создания, его письма Горбачеву годом ранее.
21 марта 1988 года Сахаров пишет: «Я решился обратиться к Вам по двум наиболее острым в настоящее время национальным вопросам — о возвращении крымских татар в Крым и о воссоединении Нагорного Карабаха с Арменией. В каждом из этих случаев речь идет об исправлении несправедливости, имевшей место по отношению к одному из народов нашей страны».
У армян, да и у крымских татар, в 1988 году было множество защитников и лоббистов, как в СССР, так и за рубежом. Но Сахаров счел необходимым присоединиться к ходатаям по их делам. Однако ему и в голову не пришло отстаивать интересы родного ему русского народа. Казалось бы, очевидная несправедливость — отделение Крыма от России в 1954 году, чуть более тридцати лет назад. Чем не тема? Сахарову же это абсолютно безразлично. Его волнуют события 1921-го — включение Карабаха в состав Азербайджана.
Письма Горбачеву о Карабахе оставляют неприятное впечатление мелких подтасовок, несдержанной демагогии, фантастических преувеличений. Ученый, знающий, что каждое утверждение необходимо тщательно обосновывать, особенно в таком серьезном и щепетильном деле, как межнациональные отношения и история, давит на эмоции, играет словами. «В настоящее время примерно 75% населения составляют армяне, остальные — курды, русские, азербайджанцы» — зачем ставить азербайджанцев в самом конце, прекрасно зная, что они вторые по численности?
И в таком же духе далее: «Можно предполагать, что присоединение Нагорного Карабаха к Азербайджану было произведено по инициативе Сталина… Вплоть до самого последнего времени имеют место многочисленные факты национальной дискриминации, диктата, ущемления армянской культуры… законные просьбы армянского населения объявлялись экстремистскими… события в Азербайджане, как и волнения 1986 г. в Алма-Ате, спровоцированы и, может, организованы силами местной антиперестроечной мафии… перестройке брошен вызов». Пожилой академик пытается играть на подозрительности генсека — враги перестройки затевают против него козни.
Ничего не зная о регионе, никогда не побывав там ранее, Сахаров вдруг сломя голову пускается в авантюру, не думая о последствиях. В ответ на резонные предостережения он отмахивается: «Говорят, что нельзя создавать прецедент территориальных изменений в стране, где столько горячих точек. Мне все эти аргументы кажутся недостаточными. Они не должны были перевесить принципиальных соображений национальной справедливости».
Он нисколько не берет в рассмотрение восприятие азербайджанской стороной происходящего, для него все просто: «Народ, который отказывает другому народу в праве на самоопределение, сам не может быть свободным. Так говорили Маркс, Энгельс, Ленин. И в Азербайджане это видно наглядно… » Странно, что он не замечает свой пристрастности и односторонности, там, где надо быть архиосторожным. Атомный академик с легкостью невероятной заявляет на псевдонаучном языке: «Абсолютная невозможность для автономной области оставаться в рамках Азербайджана. Это аксиома».
По мере развития конфликта его предложения становятся все более провокационными, так, после Спитакского землетрясения он советует: «Очень важно, чтобы сейчас из Армении, принявшей такой страшный удар, было бы свободное переселение в Нагорный Карабах. Можно было бы переселить 50–100 тысяч человек!».
Академик Сахаров перед написанием Конституции уже отрабатывает ее главный тезис в письмах Горбачеву: «…Ссылка на статью 78 Конституции СССР, согласно которой территория союзной республики не может быть изменена без ее согласия. Эта статья противоречит в применении к малым национально-государственным образованиям, входящим в состав союзной республики, основополагающему принципу самоопределения наций и должна быть поэтому отменена».
В интервью «Огоньку» Сахаров говорит:
«Почему необходима такая глубокая степень самостоятельности? Потому что мы отталкиваемся от имперского насильственного объединения и не можем его… не можем…
— Демонтировать?..
— …Да, демонтировать частично. Надо — полностью, а затем уже из кусков сложить новое целое. Составляющие такого целого вначале будут слабо связаны, связки должны развиваться от нуля, естественно, сами собой. Потом возникнут более тесные связи — экономические, политические, культурные, но — потом. А начинать надо, повторяю, с полного демонтажа имперской структуры».
В этих словах — суть взглядов Сахарова. Для него не существует России, ее истории, традиций, многих веков строительства единого государства. На территории бывшей Российской империи есть лишь некие образования, которые могут соединяться, а могут и нет. Большевики правильно их нарезали, но не довели дело до конца, ограничившись всего лишь 15 республиками, имеющими право на выход. А надо, чтобы у всех автономий оно имелось. Чувашия, Эвенкия, Украина
и т.д. будут решать, с кем и как им объединяться, либо оставаться независимыми. Россия-СССР для Сахарова — чистый лист бумаги, на котором можно нарисовать что угодно.
Эти убеждения получили окончательное воплощение в его проекте «Конституции Союза Советских Республик Европы и Азии». Как видим из названия, о России и русских — нет и упоминания. Просто какие-то республики Европы и Азии, непонятно как возникшие и существующие. В то время как во всех странах Восточной Европы после падения коммунизма возвращались к корням, к истокам, к тому, как было до коммунистов, восстанавливали прежние конституции, объявляли недействительными установления времен социализма, Сахаров (как и остальные «российские» либералы) считал главной целью бережно сохранить и творчески развить наследие в этой сфере В.И.Ленина и наркома по делам национальностей И.В.Сталина.
Уничтожение Российской империи, нарезка ее на советские республики и автономии не вызывали у него ни малейшего протеста, напротив, как мы отметили, он считал необходимым продолжить процесс разделения исторической России. Как он писал в проекте: «Основополагающим и приоритетным правом каждой нации республики является право на самоопределение».
И в развитие своих идей Сахаров предлагал: «Первоначально структурными составными частями Союза Советских Республик Европы и Азии являются Союзные и Автономные республики, Национальные автономные области и Национальные округа бывшего Союза Советских Социалистических Республик. Национально-конституционный процесс начинается с провозглашения независимости всех национально-территориальных структурных частей СССР, образующих суверенные республики (государства)». То есть Корякия, Чукотка, Ненецкий АО, Усть-Ордынский, Агинский округа, Еврейская АО, Адыгея и т.д. автоматически становятся независимыми государствами, а дальше они уже думают — присоединяться ли им к союзу с такими же равноправными Молдавией и Грузией?
Тут стоит немного отвлечься. В последнее время Сергей Шахрай — один из ельцинских теоретиков — повторяет следующий тезис в защиту решения о провозглашении РСФСР суверенитета 12 июня 1990 года. Мол, коварный Центр готовил предложения по повышению уровня представительства автономий, что грозило распадом России, а мы это своей декларацией предотвратили. Как видим — предложения подготавливал не кто иной, как коллега Ельцина по межрегиональной депутатской группе, и были они куда радикальнее, чем то, о чем говорит Шахрай.
Подобно Горбачеву, Сахаров никогда не считал себя русским деятелем. Как генсеку были чужды самые мысли о судьбе России — он никогда не думал и не говорил о том, как строилось государство — о взятии Казани и Астрахани, о походе Ермака, о Северной войне, о присоединениях Екатерины II и Александра II, — так и академик не мыслил в подобных категориях. И Горбачев, и Сахаров были вненациональными политиками. Для Горби было важно получить одобрение Запада, похвалу в Белом доме, Нобелевскую премию, считать себя лидером планетарного масштаба. В этом заключалось его коренное отличие от Дэн Сяопина, абсолютно чуждого всякому тщеславию. Главный интерес Сахарова излагался в его Конституции: «В долгосрочной перспективе Союз в лице органов власти и граждан стремится к встречному плюралистическому сближению (конвергенции) социалистической и капиталистической систем… Политическим выражением такого сближения должно стать создание в будущем Мирового правительства».
Поэтому и Горбачева, и Сахарова совершенно не волновало возможное проматывание того, что их предки накапливали веками. Единство государства было для них пустой фразой, в отличие от права республик на отделение. Твердокаменными ленинцами они оставались до конца.
Как Ленину было важно давить русский великодержавный шовинизм за счет уступок национальностям, так и Сахаров предлагал принижать русскую сущность нового государственного образования: «На территории республики государственным является язык национальности, указанной в наименовании республики… Язык межнационального общения не определяется конституционно».
Во всем тексте Конституции слово «Россия» используется только дважды и оба раза в уничижительном контексте. «В республике Россия русский язык является одновременно республиканским государственным языком и языком межреспубликанских отношений». То есть только этой «республике» — которая, напомним, без Якутии, Татарии, Башкирии, Карелии, Коми и прочих бывших автономий — предлагается иметь русский государственным. «Столица какой-либо республики, в том числе столица России, не может быть одновременно столицей Союза» — чтобы, не дай бог, русские не подумали, что власть может исходить из Москвы.
Сахаров по своим взглядам был типичным шестидесятником, то есть человеком глубоко советским, но обиженным, что советская власть чего-то ему недодала или его не послушала. В силу условий воспитания шестидесятники ничего не знали о русской истории, а то, чему их все-таки учили, вызывало отторжение. В этом заключалось коренное отличие русского диссидентства от прочих. У поляков, армян, латышей, венгров именно самый ярый национализм лежал в основе желания сопротивляться коммунистической власти. Русские же диссиденты боялись «своего» национализма больше, чем коммунизма.