Уроки для современности: как в СССР провалили реформу образования
В чем заключалась беда советского образования? В огромном разрыве между реальностью и школой. Она никак не готовила учащегося ко взрослой жизни. Никто и никогда не спросил меня в школе, куда я планирую поступать, не дал совета исходя из моих способностей. На уроке — теорема Фалеса, кубическое уравнение, Татьяна Ларина, а во дворе — пацаны из соседнего дома, которые угрожают тебя побить. И как соотносится одно с другим — непонятно. Как в уличной драке, при травле в классе помогут Пушкин или логарифм? И во взрослой жизни они не спасут от дуболома-начальника, не научат, как встать в очередь на квартиру, достать дефицит.
Мое отрочество выпало на период после 1984-го, когда при Черненко состоялся пленум ЦК, посвященный вопросам образования, и началась школьная реформа. Еще до Горбачева. Реформа предсказуемо быстро превратилась в показуху. Ввели предмет «Этика и психология семейной жизни». Я потом видел по ТВ, как схожий курс преподают в Голландии. Там со смехом и шутками девчонка уговаривала мальчишку пользоваться презервативами — разыгрывалась сценка из жизни на уроке. У нас таких спектаклей не устраивали, и само слово «презерватив» не произносилось. Вместо этого мы сидели за партами и слушали какую-то скучнейшую лабуду, которую бубнила педагог по методичке про мораль и нравственность. Зато наверх шел отчет — в СССР не хуже, чем на Западе, поспеваем в ногу со временем, готовим юношей и девушек к самостоятельной жизни, сознательному выбору супруга. При этом только у нас в школе за пару лет две подростковые беременности, одна в девятом классе — красивая фигуристая девчонка с похотливым огоньком в глазах, другая в восьмом — толстая и страшная (теперь думаю: потому и начала рано половую жизнь).
Еще хуже была имитация информатизации. В то время советское руководство спохватилось, что СССР отстал от Запада по части ЭВМ («компьютеров» тогда не существовало). Точнее, у нас имелись уникальные быстродействующие «Эльбрусы», но их было всего пара сотен для самых секретных заданий. А для массового использования — 0. И вот началась профанация «информатики». Нам в 9-м, то ли в 10-м классе ввели соответствующий предмет. Никаких ЭВМ, разумеется, никто и в глаза не видел. На уроках учитель физики, ездивший в областной центр на специальные курсы, рассказывал про какие-то ЭВМ третьего и четвертого поколения. Поскольку мы и первого поколения не представляли, то это был разговор слепого с глухим. Сегодня я подозреваю, что и он сам ничего не знал.
Впервые я увидел компьютер осенью 1991 года, на четвертом курсе своего тульского пединститута, тоже в рамках курса «информатика». Но, боже, что это была за пародия! Вместо того чтобы сказать просто и ясно (как я бы сказал сегодня): «Ребята, вот компьютер, вот клавиатура. Вы можете набирать текст, он будет высвечиваться на экране, а потом так-то и так вы сможете его сохранить и в любой момент его открыть, поправить, дополнить. Очень удобно. Как пишущая машинка, только бумага никакая не нужна. И любые тексты можете читать на экране — как книжки», — нам начали талдычить про странный набор цифр — 10: 20: 30: и т.д. Мы их бездумно переписывали. На этом, в принципе, все и закончилось. Я понял, что компьютеры — это скучно и бесполезно, что они не нужны. И только спустя три года, уже в московской аспирантуре, я наконец увидел текстовый редактор и моментально оценил удобство.
Зачем в СССР обучение информатике было устроено так, чтобы отбить охоту ею заниматься? Ведь в 1991-м уже существовал несколько лет «Лексикон» Евгения Веселкина. Почему нельзя было дать нам хотя бы самые элементарные сведения о нем? Тогда бы сразу стала понятна практическая ценность компьютера.
Как мне сказали знающие люди, в СССР компьютер воспринимался как вычислительная машина — буквально. ЭВМ так и расшифровывалось — электронно-вычислительная машина. Ее назначение — считать, решать уравнения, моделировать процессы, управлять производством. Текстовый редактор, электронная таблица, база данных для рядового пользователя — это были категории, которые советской системе просто не приходили в голову. Хуже того, программу школьного и вузовского курса информатики писали академики — математики и кибернетики, для которых компьютер был инструментом науки и технологий ВПК. Что обычный человек может сесть за машину и набрать текст — это была для них тривиальность, не заслуживающая внимания. Или просто невозможная фантазия, ведь в СССР персональный компьютер в доме или офисе был экзотикой.
Для команды академика Ершова, монополизировавшего информационное образование в школах, «научить понимать, как работает компьютер», означало «научить алгоритмике и архитектуре». Научить человека печатать документ и сохранять его на дискету — это было для них не образование, а инструкция к прибору. Они не считали это предметом, который стоит преподавать в школе или вузе, поскольку мыслили категориями научной информатики: алгоритмы, структуры данных, теория информации.
К тому же — на чем показывать, как набирать текст, если в школе нет компьютера? Не было концепции «пользователя». В советской парадигме человек за компьютером — это либо программист, либо оператор ЭВМ. Пользователь, который просто набирает текст или считает в таблице, — такого социального образа в СССР не существовало. Это пришло позже, вместе с IBM PC и западным софтом. Советская программа информатики была написана в 1985 году для мира, в котором персональных компьютеров у людей нет и не предвидится.
Блок-схемы, двоичная арифметика (10: 20:), таблицы истинности — это классический набор из курса кибернетики 1960-х годов. Он был устаревшим уже к моменту внедрения в школы. Но программа утверждалась министерством, тиражировалась на всю страну, и менять ее было некому и незачем. Учителя преподавали по методичке. Студенты и школьники тупо смотрели на доску. Никто не задавал вопрос: а зачем это нужно будущему врачу или педагогу?
Нас не учили работать с текстом, потому что советская система не понимала, что компьютер — инструмент для этого. И когда в 1990-е годы выяснилось, что 99,9% людей используют компьютер как пишущую машинку с памятью, калькулятор с экраном и почтовый конверт без конверта, — оказалось, что школьная и вузовская информатика к этому не имела ни малейшего отношения.
Академик Андрей Петрович Ершов из новосибирского Академгородка сравнивал программирование не с профессией, а с чтением и письмом. Его логика была следующей: когда-то грамотность являлась уделом писцов и священников. Печатный станок сделал ее всеобщей. Точно так же ЭВМ сделает всеобщим умение программировать. Он писал: «программировать сумеет каждый» — и считал, что это не профессиональный навык, а фундаментальная способность ума, как умение читать. Ершов предполагал, что компьютер останется машиной, которую нужно программировать. Что «вторая грамотность» — это умение говорить с машиной на ее языке. Реальность оказалась другой. Компьютер стал машиной, которая сама говорит с человеком на человеческом языке — через графический интерфейс, через текстовый редактор, через браузер. Человеку не нужно программировать — нужно нажимать кнопки, набирать текст, щелкать по ссылкам. «Вторая грамотность» оказалась не алгоритмическим мышлением, а банальным умением пользоваться мышкой и клавиатурой.
Но был в советской школе еще один предмет, столь же не имевший отношения к реальности. Это… т.н. «трудовое обучение». Да-да, уроки труда. Собственно, они сводились к тому, чтобы подготовить (из мальчиков) худо-бедно будущего заводского рабочего — токаря, слесаря, столяра. К повседневным домашним нуждам они не имели отношения. Советский человек по понятным причинам многое делал своим руками в доме — красил, белил, клеил обои, даже клал плитку, чинил проводку, сантехнику. Но ничему этому в школе не учили. Не показывали, как отремонтировать велик, даже как поменять перегоревшую лампочку. Между тем, что было важно каждому и что можно было представить в виде увлекательной игры, и школьной программой по труду находилась непреодолимая стена. У советских людей не имелось личных токарных станков, но учили работать именно на них. А как устроена в доме кровля, как работают батареи парового отопления, откуда поступает электрический ток, газ, вода — не объясняли.
Да та же физкультура — мало того, что ставили по ней оценки, что само по себе абсурдно и превращало спорт в мучение и наказание для полных или тощих детей, так опять программа тщательно обходила все практически ценное. Взять волейбол — самая популярная пляжная игра. Но основам волейбола не учили в школе. Хотя бы как принимать мяч и как подавать. Мне 55 лет, и я так не научился этому и, несмотря на свой рост — 190 см, стою среди зрителей и не играю, потому что не умею, потому что в школе не показали, как ставить руки. Ну, или футбол — главная игра мира: со школой он никак не пересекался. Потому в Америке посмотришь — физкультура чуть не главный предмет в школе, все рвутся показать спортивные достижения, а у нас в классе самые здоровые пацаны сбегали с соревнований, куда их направляли, считалось стремным где-то выступать, состязаться — потому что не было никакого стимула и смысла. То же можно сказать про географию — изучали Амазонку, а что за окном — какая речушка протекает, откуда, как подмывает берег, как образует русло — нет. А ведь это было б куда интереснее и нагляднее.
Реформа 1984 года говорила о предметах по выбору. Но этого не случилось в последующие четверть века. Можно было дополнять к уже имеющейся перегруженной обязательной программе, но никак не уменьшать ее. Даже желание уничтожить десятилетку и перейти на 11 классов в итоге свелось к тому, что из третьего класса переходили сразу в пятый. Опять победило неизбежное очковтирательство.
Я почему это все вспоминаю? К тому, чтобы не повторять ошибок прошлого. Дочь сегодня учится в вузе, и я вижу, сколько ей дается ненужного, прямо вредного, да еще и без права выбора. Да, в целом куда лучше, чем было при СССР. Но это «лучше» часто лишь выбор между двумя профанациями.