Блокада Ленинграда — это бесчисленное множество личных драм, навсегда оставшихся за строками учебников. За общими цифрами и датами скрываются судьбы, полные нечеловеческого выбора, боли и тихого, будничного героизма. Одна из таких историй — о Нине Павловне Глазковой. В 1941 году ей было 24 года, и она только начинала строить свою молодую семью в городе, вокруг которого в 41-м году сомкнулось смертельное кольцо.
тестовый баннер под заглавное изображение
Моя бабушка, Нина Павловна Глазкова (в девичестве), родилась 25 января 1917 года в городе Ногинске (тогда Богородск) в семье Екатерины Степановны и Павла Петровича. Её отец, уважаемый в городе механик завода, и мать вырастили пятерых детей из двенадцати рождённых. Все они, несмотря на скромную жизнь, получили образование и «вышли в люди».
Нина закончила 10 классов и пошла работать портнихой в ателье — дело, которое ей очень нравилось и получалось прекрасно. В родном городе она познакомилась с Петром Горбачёвым, в будущем известным ленинградским футболистом.
Начало семьи и война
Перед самой войной молодая пара уехала в Ленинград. С её началом Пётр ушёл на фронт добровольцем, а 24-летняя Нина осталась в городе с новорождённым сыном.
Блокада застала её врасплох. Молока было мало, чтобы кормить малыша приходилось ходить на молочную кухню. Однажды зимой, неся драгоценную банку, она упала, емкость разбилась и молоко разлилось. Ребёнок умер от голода очень быстро. Похоронила она его в общей могиле на Пискарёвском кладбище и до самого отъезда из Ленинграда приезжала туда ежегодно с цветами.
«Почему не эвакуировалась? — рассуждала она потом. — Молодая была, беременная, работала на дому, шила на заказ. Жили, строили семью. Никто не думал о таких ужасах тогда».
Блокадная повседневность
После смерти сына Нина сразу пошла санитаркой в госпиталь. «Работы было столько, что думать о страхе и голоде было некогда. Работала, карточки были — как-то выживали».
Два её рассказа особенно врезались в память её родным. Первый — о столярном клее. В квартире она нашла большую плитку и питалась ею недели две, откалывая по кусочку. Второй — о коте. В их коммуналке на улице Гоголя (ныне Малая Морская) они берегли кота «на самый страшный день». Животное почти не выпускали, только половить мышей, чтобы не умер с голоду. Когда все же решились его съесть, то нашли на лестничном подоконнике лишь отрубленные холодные лапки.
«А страшно не было. — говорила она. — Настолько привыкли, что в некотором роде было безразлично. Не было времени на мысли. Мысль была одна: день прошел — и выжили».
После войны
Муж вернулся с фронта, привёз подарок — трофейный фартук, но семейная жизнь не сложилась — слишком много тягот легло на их отношения, слишком многое было пережито врозь.
Нина начала новую жизнь. Она вышла замуж второй раз за директора швейной фабрики имени Володарского. Всю жизнь оставалась элегантной домохозяйкой, или, как сказали бы сейчас, — самозанятой. Она шила, консультировала по вопросам моды питерский бомонд, разбиралась в трендах. До самого почтенного возраста носила шпильки, делала макияж, водила машину, пробовала косметологические новшества. Из дома — даже в булочную — выходила только «при полном параде». Дома не позволяла себе расслабляться, ходила всегда «присобранной».
Детей, увы, у неё больше не было, хотя она очень долго лечилась.
Нина Павловна умерла в Вологде у родственников в возрасте 88 лет. Практически до последнего дня делала зарядку, а летом выходила на балкон на утреннюю растяжку. Хрупкая, с талией, как у Гурченко, она и в 80+ могла закинуть ногу на парапет «на глазах у всей Вологды».
Я застала её уже пожилой в 1983 году, и она не рассказывала мне о блокаде. Эти истории живут в воспоминаниях моего отца и его сестры.
Я часто думаю, какую страшную трагедию пережили эти люди, каждый день сталкиваясь со смертью так близко. И как потом большинство из них просто жили дальше, оставляя воспоминания внутри, не приумножая социальный трагизм и не делая из своего прошлого сверхзаслуги. Нина Павловна всегда говорила: «Жили и жили. И давайте жить дальше».