Коллекционер жизни
Ах, если бы обрушить разом, единым махом — злопыхателей, завистников, склочников в огненную геенну… Призвать высшие силы — и низвергнуть. Отдельным избранникам фортуны и любимчикам Рока такое удается! Данте сам, без обращения к небесным покровителям, поместил злейших недругов и политических оппонентов-конкурентов в адские круги «Божественной комедии», подсуропил ненавистным врагам вечные муки!
Особо выдающимся счастливчикам дано силой могучего таланта не только вылепливать реальность и будущность (что есть литература или зодчество, если не формирование новой действительности?), но производить отнюдь не мечтательные, а вещественные, материальные подвижки и перестановки в райских пенатах и мрачной преисподней. Провидение благоволит творцам планетарного масштаба, надзирает за ними и неслучайными обстоятельствами их судеб пристальнее и пристрастнее, чем за мириадами бросовых, расхожих, необязательных жизней. Дилетантам, не имеющим доступа к аурам магической словесной алхимии, беллетристического ворожейства и смелых духовных мистических ритуалов, обрядов и заклинаний (подкрепленных квинтэссенцией личного опыта общения с Фаустом и его куратором), не прочувствовать и не постичь мятежных озарений типа: обязательства, завизированные кровью из вскрытой вены, сбываются, начертанное исполняется, рукописи не горят, написанное пером не вырубить топором…
Однако сомнения возникают: Гоголь спалил второй том «Мертвых душ», с тех пор нетленная ипостась романа в читательский оборот не вернулась. Сам Николай Васильевич, похоже, полагал: приобщение к верховным тайнам разрешает балансировать меж ведьмаками и служением беспорочному бытию, булгаковская Маргарита, интенсифицируя торжество добра над злом, изощренно отмстила гонителю Мастера заушателю Латунскому ездой на нем с пришпориванием, а негодяю Берлиозу, однофамильцу композитора, вагоновожатая комсомолка и вовсе отрезала голову…
Увы, рано или поздно и созидателям-вершителям мировой гармонии, мысленно и практически потарапливающим малодостойных коллег-собратьев убыть в параллельные измерения, тоже приходится (в силу возрастной или болезненной предрасположенности) оказаться в призрачных чертогах.
Внезапно почивший и вознесшийся имярек задолго до этого печального события штудировал хрестоматийные тексты Данте и Мильтона, а умозрительные догадки и голословные утверждения — де за гранью закончившегося земного тепла и уюта ждут страхи и туманные непостижимости — отвергал как ненаучные. Он очнулся в облаках и увидел вокруг дорогие ему лики парнасцев, а сквозь облачные перины узрел свое прошлое в неожиданном ракурсе и мгновенно сообразил, почему иным бездарям сумасшедше везет на лауреатства и бешеные гонорары, а некоторых эксклюзивных рыцарей метафоры почести огибают стороной, обнажились рычаги и схемы протежирования дутых кумиров: у каждого из них то ли тесть — крупный начальник, то ли жена вертится средь финансовых воротил. Вот и сыплются на баловней-псевдооракулов фальшивые комплименты.
В прежней близорукой суете и хлопотах лихорадочных будней он не дотумкивал: почему не издали подготовленный им красочный альбом о Пушкине, теперь же различил: ответственный за выпуск пройдоха украл деньги, отпущенные государством на этот фолиант, и построил просторный загородный дом, где привольно резвились его детишки… Сам Пушкин этому ничуть не огорчился, поскольку на собственной шкуре испытал стесненность материальных обстоятельств при красивой жене и выводке отпрысков. Тем не менее свежеотбросивший сандалии правдоискатель (от рождения совестливый) направил из межзвездного прибежища бренному ворюге весть: хотя Пушкин витает в эфемерной нирване и меркантильные лихоимства его не колышат, наличествует высший суд… Похититель не отреагировал, более того, стырил выделенные на другие полиграфические проекты гроши, а когда умерший клеймитель явился гешефтмейкеру во сне и произнес пламенную (как сама геенна) речь, воззвал к нравственному очищению, жлоб присвоил грант, предназначенный на проведение конференции, посвященной Александру Блоку.
Бродя по галактической аллее триумфаторов, свежеприбывший претендент на стационарное обитание обозревал изваяния: Данте — на центральном месте, Ронсар — чуть поодаль, монумент Бунина превосходил объемом подлинное сухощавое тело великолепного стилиста… Бюст Бальмонта рядом с посмертной маской Маяковского… Рядом торчали чучела тех, о ком он слыхом не слыхивал… Но где пусть хотя бы гипсовая статуэтка новопреставившегося раба, то бишь мэтра — за вклад в культурную сокровищницу? Отправляясь в светозарность, надеялся насладиться обнаружением и созерцанием факта собственной популярности. Полагал: воздадут должное. Неужто пренебрегли?! Обратился в контору, надзирающую за ущербной экспозицией. Ему объяснили: тут не просто абы какая галерея, увековечены только лидеры продаж. Он принялся качать права:
— Кто производил отбор? Назовите состав комиссии.
— Уверяем вас: очень авторитетная.
— И протоколы заседаний предоставьте!
Они пробовали взбрыкнуть:
— Не обязаны отчитываться!
Но с панталыку его не сбили:
— Обязаны. Если вы общественная институция, а не частная лавочка!
Вздыхая и корча гримасы, кривясь страдальчески, разыскали запыленные кипы стенограмм. Он долго и кропотливо вникал и заключил:
— Процветают групповщина и вкусовщина…
Но даже плохонького барельефа не удостоился. Вдобавок услышал:
— Ты, скотина, переворот затеваешь?! Ты что нахлебздонил перед тем, как отбросил копыта?
Он и верно незадолго до смерти неосторожно тиснул том незадачливых мемуаров. Понавспоминал лишнее. Оскорбительное.
Ему пеняли:
— Твой навет отнял у нас доброе имя, ты нас оболгал. Сам ты приспособленец! Прилипала! Втируша!
Что ж, задался канителью доказать обратное и подсчитал: сколько раз он (и сколько раз они) бывал Карандышевым из пьесы Островского «Бесприданница» — навяливался в конфиденты людям не равного ему социального статуса, набивался в собутыльники к иерархам власти, приударял за влиятельными женщинами, которым в подметки не годился, не соответствовал внешними данными, политическими и моральными воззрениями и экономическими возможностями.
В прежней земной юдоли его мягко осаживали, изящно намекали: разеваешь рот на чужой каравай, толерантно предлагали охолониться: затесываешься не в свою компанию, лезешь не в свои сани и не в свою тарелку, а здесь, в парадизе, грубо и жестко хлестали: всяк сверчок знай свой шесток!
Достоевский корил:
— Посягаешь на незыблемые законы кастовых табу. Я классик, а не ты! Ты — одиозный выскочка!
Лев Толстой громыхал:
— Твоей графомании далеко до моих гениальных художественных открытий! Хочешь примазаться! Хватит на мне наживаться! Зачем строчил выморочные предисловия к моим книгам?!
Вместо вожделенного рая обрел потусторонние муки и сущий ад! С Чеховым, вставшим на сторону признанных идолов, сцепился не на шутку:
— Меня упрекаете в неискренности… А сами… Этот ваш предсмертный бокал шампанского… Ведь для понта… Чтобы судачили: эффектный уход… Неужели перед смертью хочется шампанского? С пузырьками? Мне не хотелось!
— Потому что ты сам и критерии твои убоги!
— Но есть вопросы посущественнее. Пользоваться услугами падших женщин нравственно? Вы — тонкий моралист, эстет. Конечно физиология, чахотка, возгоняющая либидо на уровень запредельной активности… Нерассуждаемости… Помешательства. Когда невозможно охватившей жажде совокупления противостоять… Отправились в вояж на Сахалин изучать жизнь каторжников или шляться по борделям?
Антон Павлович плюнул ему в лицо. А ведь Чехова он до того, как очутился в сферах кристальной чистоты, обожал!
Состоялось судилище. Председательствовал Данте. Который открыто перемигивался с Чеховым (и до лампы ему было искреннее восхищение подследственного «Божественной комедией»).
— Литература пишется сердцем! А ты чем водил по бумаге? Ушлепок!
Ответил с подобающей гордостью:
— И графоманские сочинения не халтурной водицей проливаются на страницы, трудился честно, как умел! Нет таланта? А что такое талант? Загадочная искра, не вами ниспосылаемая и осеняющая!
Ареопаг (в полном составе) набросился:
— Не нами?! Кем же? Может, Господом? Иди к Нему, достучись!
Он бросил Данте с горечью:
— Ты был человеконенавистником, им остался. Сживал людей с того света и продолжаешь с этого, загробного.
Тут очень кстати возник перекинувшийся после инсульта и пневмонии жулик, умыкавший деньги на памятное издание Пушкина и мероприятия, связанные с Александром Блоком. Жучила влил свой голос в обличительский хор. Прохиндей, пробы негде ставить, трепетно сообщил: ему в миг смерти навеялась лирическая новелла о Мильтоне, по дороге в ад такое пригрезиться не может, значит, прибыл по адресу, в райские сады, на курортный отдых после изнурительной благословенной педагогической страды на ниве взращивания будущих просвещенных поколений.
Беззаветное служение вора-подвижника нетленным ценностям поставили в пример оплеванному изгою. И вынесли вору благодарность:
— Жил не напрасно. Построил дом. Вырастил детей.
Охаянный ошалело смотрел на синклит судей.
— Какое отношение дом и дети имеют к литературе?
— Прямое! Учись! Не вилять, а словесно и прямиком спихивать врагов в кипящий котел! Чтоб дети наглядно воспринимали…
Он полетел прочь — от клоаки знаменитостей, полетел, ощущая за спиной крылья, не в пекло и жуткое варево разверзшегося котла, а к не увенчанным лаврами читателям.