Секретарю Союза журналистов Москвы Людмиле Щербине исполнилось 90 лет
В юбилейном интервью к 90-летию мы спросили первого секретаря Союза журналистов Москвы Людмилу Васильевну Щербину о том, как за эти годы, по ее мнению, изменились страна, профессия и сами люди.
— Людмила Васильевна, вы прошли в журналистике практически всю вторую половину XX века — от печатной верстки до искусственного интеллекта. Как вам кажется, насколько за это время она изменилась? И не получится ли так, что однажды живая журналистика вообще станет не нужна — все будут делать чаты и боты?
— Никогда в это не поверю. Хороший материал может родиться только из человека — из его сердца, его восприятия, его сопереживания герою, о котором он пишет. Журналист должен не просто собрать факты, а прожить вместе с героем его историю, почувствовать ее.
Все остальное может быть полезно для официозных, технических текстов и новостей. Но если мы говорим о душе, о человеке, о настоящем событии — здесь без журналиста никак. И я считаю большой ошибкой, что мы ликвидируем печатные СМИ, региональные СМИ.
В силу должности мне до сих пор бесплатно приносят и присылают на мой адрес множество газет. И знаете, что происходит, когда я достаю их из почтового ящика? Меня тут же окружает толпа ветеранов: «Васильна, как прочитаешь — не выбрасывай!»
Для них газета — это не просто лист бумаги. Они к ней привыкли. Из нее узнают все: что происходит в стране, что говорит государство, какие решения принимаются. Но главное — что происходит у них дома, в их городе, районе, дворе.
Есть старая истина: написанное пером не вырубишь топором. Телевизионную передачу можно посмотреть, она прошла — и через минуту ее уже нет. В социальных сетях тем более: сегодня одно, завтра другое, и все перемешалось.
Блогеры, как говорит Павел Гусев, — это вообще не журналистика. И я с ним согласна. Потому что журналистика — это еще и ответственность за то, что ты написал.
— Но блогеров читают миллионы. А тиражи и охваты традиционных СМИ, наоборот, сокращаются.
— Потому что снижается общий уровень образования. Сужается круг людей, которые хотят не просто развлечься, прочитав какой-то текст, а думать, разбираться, понимать. Обывателю интереснее сплетни, скандалы, как говорится, грязь.
А серьезную журналистику читать трудно. Возьмите хотя бы политические интервью в «МК» Михаила Ростовского. Или правозащитные материалы Евы Меркачевой. Тут уже надо не просто листать — надо включать голову, хотя бы одну извилину заставить работать.
А социальные сети мы чаще просто пролистываем. И хаваем эту, как говорится, желтизну. Вот поэтому они и собирают миллионы.
— То есть, вы считаете, проблема прежде всего в образовании?
— Конечно. Что мы сделали с образованием, увлекшись всеми этими западными нововведениями, Болонской системой и так далее? Сейчас будем исправлять.
Ведь у нас была одна из лучших систем образования.
Я как-то приехала в Финляндию — как раз перед тем, как закрыли границы, — и спросила: «Как это у вас получилось? Ваши дети вдруг стали занимать первые места на разных конкурсах? У вас какой-то прямо рывок произошел».
А мне финские журналисты отвечают: «Это потому, что мы взяли за основу советскую систему образования». А мы вот от нее отказались. И что получили взамен?
— Вы это видите по молодым журналистам?
— Конечно. Я сейчас езжу по России с курсами «Бастион» и убеждаюсь, что мы в Москве еще держимся. А во многих регионах уровень образования сильно упал. И, соответственно, упал уровень журналистики.
Дом журналиста в Москве уже пять лет закрыт на капитальный ремонт, поэтому у нас, в СЖМ, есть небольшой зал — 67 метров — в жилом доме, который примыкает к Дому журналиста, и вот я собираю в этом Белом зале первокурсников. И у них спрашиваю: «Вы знаете, что за поэт, самый великий поэт России, читал свою поэму «Полтава»? Вот на втором этаже. Поднимите руку и назовите его фамилию», — ни одной руки.
— Да ладно…
— Вот именно.
— А как же они ЕГЭ сдали?
— Я не знаю, моя родная.
— Вы упомянули курсы «Бастион» для журналистов. Что это за программа?
— В 2005 году ребята из пресс-службы Минобороны решили, что было немало случаев гибели журналистов, и с этим нужно что-то делать. Причем речь идет не только о войнах. Мы ведь лезем везде: наводнения, землетрясения, пожары — любые чрезвычайные события.
Надо было научить журналистов, как действовать в таких ситуациях, чтобы, во-первых, сберечь свою жизнь, а во-вторых, не мешать специалистам выполнять в это время свою работу.
— Чему же именно вы их учите?
— Во-первых, у нас выступают прекрасные специалисты: военные эксперты, военкоры, специалисты по внешней и внутренней политике.
Идут тактические и технические занятия. Например, как вынести раненого, как его эвакуировать. Как найти свое место, когда идут танки и бронетранспортеры, летят беспилотники. Как спрятаться за машиной, чтобы не попасть под ураган выстрелов.
Очень большой блок занятий посвящен тактической медицине. Выпускники наших курсов умеют оказать первую помощь: сделать перевязку, поставить укол, зафиксировать поврежденную конечность, снять сильную боль.
— А где здесь, собственно, журналистика?
— А журналистика — это мастер-классы с военкорами, работа с военными психологами.
Психолог помогает привести мысли человека в порядок. И тогда журналист уже может оценить происходящее и написать так, как надо.
— Сколько же длятся курсы?
— Порядка десяти дней. Мы собираем журналистов по регионам. Были и на западной окраине России в Калининграде, на Кавказе, в Крыму, в Центральной России под Нижним Новгородом, под Челябинском. Дважды во Владивостоке, а недавно побывали в Благовещенске, собирали Тихоокеанский регион. Там за Амуром уже Китай.
Мы уже 20 лет при участии Минцифры (ранее Роспечати) проводим эти курсы по всей России. И я лично с ними объездила всю страну.
До 2022 года ЮНЕСКО предлагала нам проводить такие курсы для бывших союзных республик, говорят: уникальный проект, другого такого нет, но потом этот разговор отложили. Я думаю, мы к нему еще вернемся.
— Как у вас вообще хватает сил на все?
— Сил, конечно, иногда не хватает. Но ведь ты стоишь плечом к плечу с коллегами, и они тебе помогают, не дают сдаться, опустить руки, поддерживают.
— Как вы думаете, журналистика сегодня — мужская или женская профессия?
— Раньше, конечно, предпочтение отдавали мужчинам. В МГУ на отделение международной журналистики всегда преимущественно брали мальчиков.
Но я тебе скажу: сейчас журналистика приобретает все больше и больше женское лицо.
Ты возьми девочек, которые ездят в «горячие точки» и работают там великолепно. Причем у женщин, как всегда, даже в самых тяжелых жизненных ситуациях, не только на работе, больше выдержки. И силы воли тоже гораздо больше, чем у мужиков. У нас на курсах есть такое серьезное испытание — захват в заложники. Мужчины сходят уже с половины занятия. Поднимают руку: «Все, я сдался». А девчонки идут до конца.
— Когда вы начинали, вы тоже работали практически среди одних мужчин?
— Естественно. Мы, конечно, ценили мужиков. Где-то с обожанием и даже с опасением к ним относились. Но критически тоже могли оценивать.
Мы знали, что и на партийную работу, и на руководящую хозяйственную работу везде преимущественно мужиков выдвигали, но это не значит, что женщины были хуже, просто тогда было такое время. А сейчас я не устаю повторять, что матриархат наступает. В России таких примеров, начиная с Екатерины Великой, сколько угодно, у нас все бабы с головами. И это правильно.
— А первую свою статью помните?
— Да.
— О чем она была?
— Про «скорую помощь». Это был репортаж одного дня работы «скорой помощи». Статья называлась «Скорой помощи — скорую помощь», я дежурила на станции целый день, это в 1960 году. Вышла эта статья в «Тюменской правде». Я вообще-то собиралась идти в медицину. У меня два главных варианта были — медицина или журналистика.
Еще в театральный собиралась. Я в детстве записана была во всех кружках, которые только были возможны. Но в конце концов журналистика победила.
— Вы, наверное, были активной пионеркой и комсомолкой — энтузиасткой, верили в то, что происходит вокруг?
— Да, я помню, как стояла в марте 1953-го у портрета Сталина, когда передавали информацию о состоянии его здоровья, и плакала. А когда он умер, я шла с папой по улице Тюмени. Папа только приехал работать в Тюмень, потому что открыли тюменскую нефть. Я шла, рыдала и говорила: «Папочка, как же мы будем жить? Иосиф Виссарионович умер».
— Вы действительно думали, что без Сталина все рухнет?
— Конечно. Многие в это верили.
— Вы человек решительный. А был в вашей жизни поступок, который вы совершили на одном дыхании, не думая, и который потом определил всю вашу дальнейшую жизнь?
— Это когда я пришла провожать на вокзал своего будущего мужа в одном халатике, на босу ногу. Юрочка уезжал в Иркутск по учебе. Он меня завел в купе, мы обнялись, поцеловались, он закрыл дверь и сказал: «Я тебя забираю с собой». И так я уехала без билета. Родственники пытались снять меня на каждой станции. Брат в Омске. Потом еще в Новосибирске. Родители всем звонили в ужасе: «Дайте Миле денег, отправьте ее назад в Тюмень».
Когда мы приехали в Иркутск, нам сразу же начали звонить: «Ребята, вы подумайте. Вы взвесьте все, зачем так скоропалительно». Мы были знакомы всего только лето.
Предлагали, чтобы я пожила в Иркутске в гостинице, потом вернулась домой. Но Юра не согласился. Приехали мы в сентябре, в октябре уже сыграли свадьбу. И прожили вместе более пятидесяти лет.
— Вы вошли в очень непростую семью. Ваш свекор Борис Щербина — человек огромного государственного масштаба, член ЦК КПСС, один из руководителей, стоявших у истоков освоения тюменской нефти. А каким он был дома, в семье?
— Щербина-старший был уникальной личностью. Я перед ним, конечно, шапку снимаю. Мы очень дружили. Я была самой большой язвой для свекрови, потому что, когда мы встречались по субботам-воскресеньям, я все время лезла к Борису Евдокимовичу со своими вопросами — про строительство газопровода, про тюменскую нефть, про все на свете.
Свекровь мне говорила: «Отцепись от деда, липучка! Отойди, дай ему передохнуть. Он работает как зверь».
Борис Евдокимович приезжал домой иногда в десять-одиннадцать вечера. Быстро ужинал и уходил на второй этаж на госдаче. Садился, обложенный бумагами, книгами, и опять работал.
Он был очень волевой человек. Не пил, не курил — только работа, работа, работа.
Когда он работал в Тюмени, на освоении нефти и газа, и постоянно мотался на Север, то заработал астму. Четвертое управление его буквально хватало за горло: «Давайте лечиться, ложитесь в больницу». А он отказывался.
Мне рассказывали, что во время заседаний, когда его коллеги ждали перерыва, чтобы пойти покурить, он уходил и занимался гимнастикой Стрельниковой. Он сам себя буквально вытащил из этой болезни.
Очень волевой был человек. И очень принципиальный. Для него репутация, честность были превыше всего.
Моя свекровь нам с мужем не разрешала на госдаче даже в кино сходить в клуб: нечего там вам быть с детьми Брежнева и прочими. Не дай бог какая-нибудь тень на репутацию. Так что мы никого не знали из этих деток. Никогда.
Юра — офицер, военный, мы мотались по всей стране. Работали в Иркутске, в Тюмени, в Белоруссии, на Украине…
— И там вы пошли работать в Союз журналистов?
— Когда Юру послали в Киев, я узнала, что там есть две основные газеты на русском языке. Но мест вакантных не было.
Я была уже членом Союза, поэтому просто пошла встать на учет.
А у них в Киевском отделении Союза журналистов накануне умер секретарь. Им надо было кого-то пристроить на эту должность.
Никто не рвался. Да и я тоже. Мне еще тридцати не было. У меня ребенок маленький. Я говорю: «Я все-таки хотела бы быть в строю как журналист».
А мне отвечают: «Поработай-ка сперва в союзе». Так и получилось.
— Работа в союзе для вас означала уход из журналистики в чиновники?
— Да нет. Какое там чиновничество?
В основном мы проводили какие-то интересные мероприятия, международные «круглые столы». Все время были какие-то заводные дела.
Я втянулась в организацию фотовыставок. Фотомастера на Украине были блестящие. И один раз даже получила выговор по партийной линии за это. Устроили фотовыставку украинских православных храмов, за которую фотокоры получили какие-то баснословные гонорары, что по тем временам было запрещено. Выставка прогремела на всю республику. А нам с бывшим председателем Союза журналистов Киева Вадимом Ивановичем Дубенко влетело.
Мужа в это время переводили в Москву.
Я Юре говорю: ты, наверное, поезжай, а я еще здесь поработаю, пока мне выговор не снимут. А он ответил, что его жена и с выговором вполне устраивает.
— И забрал вас в Москву?
— Забрал. Не разрешил задержаться.
— А потом вы вернулись в журналистику?
— Я все время сотрудничала через украинское отделение, писала о работе союза. А когда приехала в Москву, стала размышлять, куда идти. Мы поселились на Смоленке. Рядом было АПН — Агентство печати «Новости». Я думала: вот, буду ходить пешком. Но меня уже знали в Союзе журналистов СССР. Я приезжала туда на разные всесоюзные мероприятия.
Мне сказали: «Да куда ты пойдешь? Мы тебя знаем, мы тебя любим, мы тебя ценим».
Я говорю: «Ну, у меня выговор есть».
Мне ответили: «Мы характеристику запросим». Но из Киева прислали такую характеристику, что, когда ее прочитали, сказали: «Тебе надо было не партийный выговор получать, а к званию Героя Социалистического Труда представить».
— Вам приходилось выбирать между карьерой и семьей?
— Знаешь, нет. Для меня работа всегда была приоритетом. Мне очень нравилась такая жизнь: калейдоскоп людей, встречи, интересные поездки, командировки. Я была очень этим всем увлечена.
В Минске нас с маленьким ребенком никто не хотел брать: «Ребенок будет плакать». Сняли за городом жилье. Спали с Юркой на полу, на надувном матрасе, а сын Борюшка — в коляске.
Когда приехали в Киев, нас подселили в квартиру к семье, в которой уже было двое детей. Они ждали дополнительную третью комнату как манну небесную, а тут вдруг молодая семья привалила — еще и с годовалым ребенком. Конечно, сначала встретили нас в штыки. Потом подружились. А когда нам дали свою квартирку, это было великое счастье.
Но работа все равно оставалась для меня на первом месте…
Сейчас, оглядываясь на эти годы, думаю: может быть, надо было нарожать хотя бы троих детей, устроить более спокойную, комфортную жизнь, не оставлять так часто ни Юрочку, ни Борюшку.
Когда я улетала в командировки, я их оставляла постоянно, каюсь.
И теперь, когда прихожу на могилы к одному и другому, прошу у них прощения за все, что получилось. Потому что и Юрочка, и Борюшка ушли очень рано.
Тяжело по воскресеньям, внук Боря уходит — и я остаюсь наедине с фотографиями…
— А как вы пришли к Союзу журналистов Москвы в его нынешнем виде?
— Когда меня Михаил Никифорович Полторанин, в ту пору председатель Московского отделения Союза журналистов СССР, позвал к себе, мы начали проводить съезд журналистов. Раньше мы были Московским отделением Союза журналистов СССР.
Но московские журналисты подняли вопрос: зачем нам быть отделением? В столице самые сильные журналистские кадры, мы должны быть самостоятельными, независимыми. Так и избрали свою организацию.
— А председателем стал Павел Гусев?
— Да. Я услышала, что в «МК» пришел молодой человек из комсомола. Без бороды еще, но уже в очках.
Когда мы первый раз встретились, я ему сказала: «Павел Николаевич, если вы хотите, чтобы я с вами работала, давайте так: мы организацию не будем делить ни на правых, ни на левых». И у нас остались и газета «Правда», и «Независимая», и все остальные.
Журналисты сами разберутся, где им работать. И читатель тем более разберется, чьи взгляды ему разделять.
— Союз журналистов Москвы сохранил независимость?
— Абсолютно. Мы долго не вступали в российский союз, потом все-таки нам сказали: надо быть в одном строю. Но мы абсолютно независимая организация. Юридически живем и работаем сами. И журналисты из других регионов просятся к нам вступить.
— Даже иностранцы?
— Да. Летом этого года мы проводили «круглый стол» вместе с московским департаментом международных отношений, и одна французская журналистка, потомок русских эмигрантов, говорит: «Люда, я к вам хочу в союз. Попробуйте меня не принять». Мне пришлось ей пообещать, что примем. Есть еще журналистка из Швейцарии, которая тоже вступила в союз.
— Людмила Васильевна, есть черты характера, за которые вы себя корите?
— Конечно. Я взрывной человек. Могу и матом послать. Очень казню себя потом за это.
— По-моему, все журналисты ругаются. Это особенность профессии.
— Когда я пришла на работу, этого же у меня не было — была машинистка Женя. Я приехала, дала ей материал, а сама плачу. Она спрашивает: «Чего ты рыдаешь?» Я говорю: «Строители меня так пинали, так со мной разговаривали…» А она: «Ну дура, ты бы их послала на все буквы!» Я говорю: «Как это?» — «Да очень просто. Если ты не научишься материться, ты не будешь настоящей журналисткой». Вот так меня Женя и воспитала.
Иногда ночью проснусь и думаю: что же я так? Могу облаять, потом в следующий момент извинюсь. Но, хочется верить, что никому и никогда не сделала специально больно и подло.
— Повторюсь еще раз, как же вам удается сохранять такой темп жизни?
— Я не позволяю себе просто сидеть и рыдать. Никого не интересуют твои болячки, твои сопли, вопли, вздохи. Главное, чтобы голова варила…
Это я сейчас плохо еще выгляжу. Подожди, вот схожу в отпуск, отдохну, поплаваю. Главный реаниматор у меня — плавание.
— Людмила Васильевна, 90 лет — это много или мало, как думаете?
— Я вообще никак не думаю. Время так бежит. Мне некогда думать об этих датах.
Вот у меня помощницы. Они всех считают. А я не знала ни свой рабочий стаж, ничего не знала, ни одной цифры.
Когда оформляли документы тайком от меня на звание заслуженного журналиста и на Государственную премию, они сами взяли мою трудовую книжку и все точно посчитали.
А мне, если честно, некогда этим всем заниматься…
Я считаю так: если работаешь, надо работать.
Но я горжусь и своими годами, и пока еще той головой, которая думает и мыслит.