На этой неделе Нидерланды сообщили о первом случае прекращения жизни ребёнка младше двенадцати лет в рамках новых правил, вступивших в силу в 2024 году. О произошедшем парламент страны уведомила министр здравоохранения Софи Херманс. Известно немногое: ребёнок был неизлечимо болен, процедура эвтаназии, то есть ассистированного ухода из жизни, состоялась в конце прошлого года, а специальная комиссия уже передала материалы в прокуратуру для проверки соблюдения всех требований закона. Имя ребёнка, его возраст и диагноз не разглашаются.
Этот кейс уникален тем, что решение принял не сам малолетний пациент, за него решили его родители.
Есть новости, после которых невозможно сразу понять, что именно чувствуешь. Страх? Сострадание? Или просто растерянность?
С точки зрения голландского законодательства речь идёт об исключительной процедуре для детей от одного года до двенадцати лет, испытывающих невыносимые страдания и не имеющих надежды на выздоровление. Решение принимается не одним человеком и не в один день. В процедуре участвуют родители, врачи, независимые специалисты, а затем случай дополнительно проверяется государством. Законодатели рассчитывали, что таких случаев будет не более пяти-десяти в год.
Но сухие юридические формулировки не отвечают на главный вопрос.
Мы привыкли считать, что родитель обязан бороться за жизнь своего ребёнка до последнего вздоха. Именно поэтому новость из Нидерландов вызывает столь сильную реакцию даже за пределами страны.
Потому что здесь сталкиваются две одинаково страшные идеи.
Первая говорит: жизнь священна всегда.
Вторая спрашивает: а что делать, если сама жизнь превратилась в непрекращающуюся боль?
Для большинства людей эти вопросы, слава Богу, остаются чистой теорией. Для нескольких семей в год становятся кошмарной реальностью и правом на выбор.
Детям тоже можно
В Нидерландах объясняют новый порядок эвтаназии именно так. Речь идёт не о здоровых детях. Не о детях с инвалидностью. Не о тяжёлых, но излечимых заболеваниях. А о тех маленьких пациентах, для которых медицина исчерпала все возможности, а их страдания уже невозможно облегчить существующими методами.
До изменения закона существовал своеобразный правовой разрыв. Эвтаназия могла применяться к новорождённым в исключительных случаях и к детям старше двенадцати лет при соблюдении строгих условий.
Дети от одного года до двенадцати оказывались в правовом провале.
Врачи могли использовать паллиативную седацию, фактически погружая ребёнка в медикаментозный сон, либо прекращать поддерживающие процедуры, позволяя заболеванию закончиться естественным образом. Иногда такой процесс умирания занимал недели.
Сторонники нового закона утверждают, что гуманнее в этом случае позволить уйти без мучений. Со стороны это выглядит как казнь американского преступника. То есть ребёнку тоже вводят некое вещество, которое прекращает его жизнедеятельность гуманно и без мучений.
Противники отвечают: как только общество начинает определять, чья жизнь стоит продолжения, а чья нет, оно вступает на опасную территорию.
Самое поразительное в этой истории — реакция самих голландцев. Судя по многочисленным обсуждениям в местной прессе и социальных сетях, значительная часть общества воспринимает произошедшее не как что-то недопустимое, а как трагическое, но необходимое медицинское и этическое решение.
Убить или помиловать
Для многих жителей страны вопрос звучит не так: «Можно ли прервать жизнь?» А так: «Можно ли заставлять человека страдать, если помочь ему уже невозможно?»
Именно поэтому голландская дискуссия часто вызывает непонимание за рубежом. Там, где одни видят милосердие, другие видят опасный прецедент. Особую тревогу у критиков вызывает так называемый эффект нормализации.
Почти все законы об эвтаназии начинаются с исключений. Самых редких, трагических и безнадежных случаев.
Но затем неизбежно возникает вопрос о границах — так называемом Окне Овертона.
Если процедура допустима для смертельно больного взрослого, почему не для подростка?
Если подростка можно эвтанизировать — почему нельзя ребёнка? Если для физической боли можно — почему нет для моральных и нравственных страданий? Именно этот процесс многие сейчас называют «скользким склоном».
Опасением, что общество постепенно привыкает к тому, что ещё недавно казалось немыслимым.
Не случайно религиозные организации и часть политиков в Европе продолжают выступать категорически против расширения подобных практик.
Медицина больше не спасает
Но, пожалуй, самая страшная сторона этой истории заключается в другом. Никто из нас не может честно ответить, как поступил бы сам на месте этих родителей.
Легко рассуждать о нравственности и произносить правильные слова, пока ребёнок здоров. Но что если ему уже никак нельзя помочь? Что делать родителям, когда медицина больше не спасает и родители больше не могут пассивно наблюдать за мучениями самого дорогого, что у них есть?
Цивилизованный западный мир всё чаще пытается ответить на вопрос не только о том, как продлить жизнь, но и о том, где заканчивается право на лечение и начинается право на уход.
Ответа, который устроил бы всех, по-прежнему нет.
Что происходит с эвтаназией в Нидерландах?
Да, Нидерланды стали первой страной мира, легализовавшей эвтаназию для взрослых в 2002 году. С тех пор количество случаев постоянно растёт. В 2025 году официально зарегистрировано 10 341 случай эвтаназии — это около 6% всех смертей в стране. Для сравнения: в 1990 году этот показатель составлял менее 2%.
В 2024 году действие закона расширили на детей от 1 до 12 лет в случаях неизлечимой болезни и «невыносимых страданий без перспектив улучшения». Ожидалось, что их будет всего 5–10 в год.
Но что такое «невыносимое страдание»?
Вот здесь начинается самое сложное. На первый взгляд кажется, что речь идёт только о терминальном раке и физической боли.
Но голландское законодательство трактует страдания шире. В разных категориях дел могут учитываться:
невыносимая физическая боль;
тяжёлые неврологические нарушения;
необратимая потеря функций организма;
психические страдания;
сочетание нескольких факторов.
Именно поэтому вокруг эвтаназии постоянно возникают все новые и новые споры.
Если боль можно измерить хотя бы косвенно, то как измерить отчаяние? Где заканчивается безнадёжность и начинается депрессия? Можно ли человека вывести из этого состояния или проще не париться и дать ему умереть, а его здоровые органы использовать для пациентов, которые точно хотят жить и будут благодарны за это?
Испанский кейс Ноэлии Кастильо
Пожалуй, самый громкий европейский случай последних месяцев произошел не в Нидерландах, а в Испании. 25-летняя испанка Ноэлия Кастильо пережила сексуальное насилие. После одного из них она попыталась покончить с собой. Девушка осталась парализованной, страдала от хронической боли и тяжёлых психических расстройств. Она потребовала эвтаназию.
Её отец пытался остановить процедуру почти два года. Он утверждал, что дочь пережила травму, находится в депрессии, государство должно лечить её, а не помогать умереть.
Испанские суды, Верховный суд, Конституционный суд и даже Европейский суд по правам человека в итоге признали право девушки на эвтаназию. В марте 2026 года процедура была проведена. Именно этот случай поставил перед Европой страшный вопрос: если человек хочет умереть после пережитого насилия, это его свободный выбор или продолжение травмы?
Могут ли родители решать за ребёнка?
Это главный моральный триггер истории с первой эвтаназией ребёнка в Нидерландах. Юридически голландцы отвечают: да, но не только они.
Решение принимается после заключений врачей, консультаций специалистов и последующей проверки прокуратурой. Родители не могут просто прийти и потребовать эвтаназию ребёнка.
Но философский вопрос остаётся открытым. Откуда родители знают, что чувствует маленький ребёнок? Особенно если он не может подробно описать своё состояние?
Сторонники закона говорят: родители лучше всех знают своего малыша; они ежедневно видят его страдания.
Противники отвечают: родители могут ошибаться; врачи могут ошибаться и быть необъективными. Никто не способен полностью измерить чужие чувства; а вот смерть уже необратима.
Почему эта тема вызывает такую тревогу?
За двадцать лет эвтаназия в Европе прошла путь от исключительной меры для умирающих взрослых до гораздо более сложной системы. Каждая новая граница, казавшаяся немыслимой десять лет назад, постепенно становится нормой.
Сторонники процедуры отвечают иначе: мы имеем дело не с расширением смерти, а с расширением сострадания.
И вот между этими двумя взглядами сегодня и находится вся Европа. Не между добром и злом.
А между двумя разными представлениями о милосердии. Одни говорит: пока человек жив, нужно бороться за него до конца. Другие: нужно дать человеку уйти, если он того хочет сам.
И на этот вопрос до сих пор нет ответа, который устроил бы всех.