В Госдуму внесли законопроект о приоритете кровной семьи над опекунами
Вологжанка Ника Останина на днях отметила третий день рождения. К сожалению, уже без мамы и папы, которых больше нет. И без своих кровных родственников — сегодня девочка живет фактически с чужими людьми, которым ее передал суд.
История Ники прогремела на всю страну: после гибели отца — участника СВО — и смерти молодой мамы в ДТП сироту отдали под опеку не родной прабабушке Ольге Адамович, а семье главы района, где в январе этого года произошла трагедия с мамой Ники, 22-летней Алиной Останиной. Родные девочки уверены: их незаконно отстранили от воспитания ребенка.
Судьба Ники по-прежнему остается неопределенной. А самой историей помимо детского омбудсмена Марии Львовой-Беловой и главы СК Александра Бастрыкина уже заинтересовалась новый уполномоченный по правам человека Яна Лантратова — редакция «МК» передала ей письмо прабабушки.
Тем временем в Госдуму внесен законопроект №1107441-8, который должен наконец расставить точки над «i» в одном из самых болезненных вопросов современной системы опеки: кто должен иметь реальный приоритет в судьбе осиротевшего ребенка — кровные родственники или так называемые «ресурсные» приемные семьи.
Об этом «МК» поговорил с главой Патриаршей комиссии по вопросам семьи, защиты материнства и детства иереем Федором Лукьяновым.
— Отец Федор, можно ли считать случай Ники Останиной примером того, почему законопроект №1107441-8 о реальном приоритете кровной семьи сегодня в нашей стране крайне необходим?
— Именно такие истории и показывают, насколько назрела необходимость законодательного закрепления приоритета кровной семьи. У нас возникает парадоксальная ситуация: Конституция прямо говорит, что «материнство, детство и семья находятся под защитой государства», но при этом само семейное законодательство в значительной степени рассматривает семью не как самостоятельную ценность и субъект права, а как объект регулирования и вмешательства.
В действующем праве нет достаточного понимания семьи как живого целого, которое необходимо сохранять. Между тем семья — это не просто набор отдельных граждан, это пространство любви, ответственности и преемственности поколений.
Святейший патриарх неоднократно говорил, что разрушение семьи ведет к разрушению общества. Это напрямую вытекает и из христианского понимания мира. Семья — это школа любви, место, где человек впервые учится жертвенности, состраданию, ответственности.
И когда в трагической ситуации, после смерти родителей, ребенка фактически вырывают из родной среды и передают людям пусть даже благополучным и обеспеченным, но посторонним, это вызывает у общества очень болезненную реакцию. Потому что люди чувствуют: здесь нарушено что-то фундаментальное.
Законопроект №1107441-8 — это попытка мягко, эволюционно повернуть государственную систему лицом к семье.
— Какие положения нового законопроекта вы считаете ключевыми?
— Прежде всего закрепление самого принципа приоритета кровной семьи и значимых родственных связей.
Очень важно также развитие реабилитационного подхода к семьям, оказавшимся в кризисе. Государство должно помогать сохранить семью, а не только фиксировать ее разрушение.
Кроме того, необходимо совершенствовать систему профилактики, разграничивать полномочия опеки и социальной помощи, создавать реальные механизмы защиты семьи как самостоятельной ценности.
— Сторонники нынешней системы утверждают, что у родственников и так есть преимущественное право на опеку. Тогда почему на практике это право так легко обходится?
— К сожалению, в ряде случаев именно так и происходит. Формально нормы существуют, но на практике приоритет часто оказывается условным.
Проблема в том, что сегодня применяется в основном рационально-утилитарный подход. Смотрят не на сохранение родственных связей, а на квадратные метры, доходы, должности, «ресурсность» семьи. У кого лучше ремонт, больше зарплата, тот и выглядит предпочтительнее для опеки.
Но воспитание ребенка — это не вопрос только материального обеспечения. Это не «миска с кормом и крыша над головой». Ребенку нужны родные люди, память о родителях, связь поколений. Что в деле Ники, я считаю, было трагически разрушено. Кто теперь расскажет девочке о ее погибшем на СВО отце? О погибшей матери, которая ее любила?
Очень важно понимать: кровное родство — это не абстракция. Это часть личности человека. Когда эти связи обрываются, тяжелые последствия могут проявиться спустя годы.
— Авторы законопроекта предлагают установить четкую очередность передачи ребенка: сначала родственники и значимые близкие, а только потом посторонние опекуны. Почему часть экспертного сообщества и органов опеки выступают против этой нормы?
— Частично это связано с тем, что многие специалисты привыкли к существующей модели и опасаются изменений. Частично с тем, что в правоприменении уже давно укоренился подход, основанный прежде всего на административном удобстве.
Кроме того, в дискуссии часто используется очень рационализированный язык. Например, звучат выражения «биологические родители», «биологические связи». Но человек не объект биологии. В русской правовой и культурной православной традиции существует понятие кровного родства, родной семьи.
Ведь ребенок — это не только объект опеки. Это человек с историей, памятью, принадлежностью к роду и семье.
Именно поэтому законопроект предлагает учитывать не только формальные параметры, но и саму ценность родственных связей.
— Критики инициативы говорят, что кровное родство само по себе не гарантирует благополучия ребенка. Но ведь и наличие ресурсов у сторонних опекунов тоже ничего не гарантирует. Почему же именно «ресурсная семья» оказывается для органов опеки предпочтительнее?
— Потому что с такой семьей системе проще взаимодействовать. Профессиональные опекуны хорошо знают процедуры, умеют работать с документами, встроены в существующую модель работы опеки.
И когда родная прабабушка говорит: «Но ведь я же родная», — а ей фактически отвечают: «Ну и что?» — это становится для людей шоком.
Кровные родственники, столкнувшись с системой, часто оказываются абсолютно беспомощны. Они впервые проходят через суды, комиссии, проверки. А профессиональные опекунские семьи давно знают все эти механизмы. Поэтому им проще.
К сожалению, нельзя исключать и коррупционные риски. В регионах существуют значительные выплаты на приемных детей, и в отдельных случаях возникают ситуации, когда вокруг этого формируются нездоровые практики.
Но самое тревожное другое. В такой логике ребенок постепенно начинает восприниматься не как личность с родной историей, а как объект.
— Насколько опасна ситуация, когда маленького ребенка изолируют от кровной семьи на месяцы, а потом используют аргумент «он уже привык к новым родителям»?
— Это крайне опасная тенденция. Ребенок имеет право знать своих родственников, знать историю своей семьи, помнить своих родителей. Причем речь идет не только о юридическом праве, но и о глубинной человеческой потребности.
Очень многие взрослые люди, выросшие без знания своих корней, потом всю жизнь пытаются восстановить эту связь. Потому что человек не хочет быть «Иваном, родства не помнящим».
Разрыв семейных связей — это всегда серьезная психологическая травма. И особенно тяжело, когда ребенка еще и вывозят в другой регион, меняют имя, полностью обрывают прежнюю среду.
— Но бывают ситуации, когда ребенка действительно следует изымать из родной семьи?
— Конечно, если существует реальная угроза его жизни и здоровью, государство обязано вмешиваться.
Но та же бедность, к примеру, сама по себе не может быть основанием для разрушения семьи. Наказывать за бедность аморально.
Сегодня очень часто помощь семье приходит одновременно с угрозой контроля и изъятия ребенка. И люди просто начинают бояться обращаться за поддержкой.
Система должна быть прежде всего реабилитационной, а не репрессивной. Сначала семье должны помогать — с жильем, лечением, сопровождением, поддержкой детей. И только если есть реальная угроза жизни, включаются крайние меры.
Но когда чиновник оценивает семью по принципу «убрано — не убрано», не понимая, как реально живут семьи с детьми, особенно многодетные, возникает опасная деформация восприятия.
Вспоминается другое громкое дело — жительницы Калининграда Олеси Романцевой, матери десятерых детей, которых тоже передали в приемные семьи. Это просто памятник всей системе, в которой человеку, однажды оступившемуся, фактически не оставляют шанса вернуться к нормальной жизни. Если на женщину поставили клеймо «плохой матери», ей уже не оставляют шанса выровнять свою жизнь.
Разрыв же связи детей с кровной семьей неизбежно оборачивается тяжелой травмой уже во взрослом возрасте. Люди потом всю жизнь ищут своих родных, потому что чувствуют внутри пустоту, которую ничем не заполнить. И это то, что может ожидать Нику Останину, если чиновники сейчас не опомнятся.
— Возникает ли у вас ощущение, что подобные дела слишком зависят от позиции местной системы опеки?
— К сожалению, проблема неоднородности практики действительно существует.
Мы видим ситуации, когда даже широкий общественный резонанс, внимание федеральных структур и СМИ не всегда приводят к единообразному подходу.
Это говорит о необходимости совершенствования судебной практики и более внимательного отношения к делам, связанным с судьбами детей и кровных семей.
— Есть еще история Екатерины Бурнашкиной и ее дочери Николь, родившейся в туалете аэропорта Антальи, которая тоже вызвала большой резонанс. Несмотря на то что турецкое правосудие оправдало молодую мать, доказав, что она не знала о своей беременности, ни самой Екатерине, ни ее матери и отцу девочку не вернули. Могло ли всё сложиться иначе, если бы закон о приоритете кровной семьи уже действовал?
— Не хотелось бы комментировать конкретные судебные решения, не зная всех материалов дела. Но сам законопроект как раз направлен на то, чтобы приоритет кровной семьи был не декларацией, а реально работающим инструментом.
— Почему истории вроде дела Ники Останиной вызывают столь болезненную реакцию общества?
— Потому что люди интуитивно понимают ценность семьи. Семья — это не просто социальная конструкция. Это фундамент человеческой жизни.
Недаром в Священном Писании первое чудо Христа совершается именно на браке в Кане Галилейской. Христос приходит на свадьбу обычной семьи и помогает ей. Это очень важный образ отношения к семье как к великой ценности.
Есть и еще одна глубокая евангельская мысль: «Очи Твои видели зародыш мой».
Для христианской традиции человек — личность с самого начала жизни. И точно так же семья воспринимается как нечто священное и требующее защиты.
Когда общество так остро реагирует на подобные случаи, это означает, что люди чувствуют: вопрос касается не только одной конкретной семьи, а базовых представлений о справедливости, семье, человеческом достоинстве.
Пока Нике Останиной только три. Но однажды она станет взрослой и захочет понять: кто и почему решил, что чужие люди для нее важнее родных, кто и почему отнял у нее близких и даже память о них…