Дочь погибшего участника СВО недобровольно госпитализировали
Что сегодня происходит с нашими детьми и со всеми нами? Ребенка, нарисовавшего смешариков на асфальте, недавно едва не привлекли к уголовной ответственности за вандализм. А десятилетнюю девочку, чей отец погиб в зоне СВО и мать которой решила обратиться за психологической помощью — то есть сделала ровно то, что обычно советуют родителям детей, переживших тяжелую потерю, — после разговора с врачом недобровольно госпитализировали в психиатрическую больницу.
Через пару дней состоялся суд. Он решил оставить ребенка в стационаре, несмотря на возражения матери. Женщина в ужасе и пытается понять, как вернуть дочь домой…
Как обращение за психологической помощью закончилось для десятилетнего ребенка психиатрической больницей и судом? И кто сегодня защищает наших детей, если государственная система, созданная для их поддержки, сама становится источником страха и принуждения?
Екатерина З. — москвичка, мать десятилетней Саши (имя изменено, полные данные имеются в редакции). В этом году девочка перешла в пятый класс. В 2025 году муж Екатерины и отец Саши погиб в зоне СВО. Девочка сильно переживала утрату, тосковала и винила себя.
Вскоре семье пришлось пережить еще одну потерю: погибли два птенца, которых съел домашний кот. Девочка за ними ухаживала, была очень привязана. Екатерина заметила, что дочь тяжело переживает случившееся, винит себя, и решила обратиться за помощью к психологу.
— Екатерина, расскажите, с чего все началось? Почему вы решили обратиться за помощью?
— 20 августа примерно в 14.30 мы приехали в Единый центр поддержки участников СВО. Я хотела, чтобы дочь поговорила с психологом. Конечно, она переживала. И я подумала, что ей будет полезно проработать эти переживания.
Вообще сначала мы пришли по другим вопросам — в том числе оформить бесплатные кружки, которые нам положены, и питание к школе. Но заодно я хотела получить для дочери психологическую консультацию.
— Вы подозревали у дочери какое-то психическое заболевание?
— Нет. Ничего такого я не подозревала. Она обычный активный ребенок. Ей все время надо бегать, прыгать, лазать. Да, она эмоционально переживала смерть папы и питомцев, но, как мне кажется, это нормальная реакция на тяжелые события.
— Почему вместо психолога с дочерью стал разговаривать психиатр?
— Нам сказали, что психолога в центре нет, есть только психиатр, поэтому мы пошли к нему. Я думала: ну какая разница? Специалист и специалист. Я все время находилась рядом с дочкой.
— Как проходила беседа?
— Спокойно. Дочка спокойно отвечала на вопросы. Никакой истерики не было. Она не плакала, не кричала, не проявляла агрессии. Нормально шла на контакт. Говорила о своих переживаниях.
— И после этой беседы психиатр решила вызвать «скорую»?
— Да. Она сказала, что обязана по инструкции немедленно вызвать «скорую». Для меня все происходящее было совершенно неожиданным. Я не понимала, почему вдруг понадобилась «скорая».
Я была против того, чтобы дочку куда-то увозили. Категорически против. Но нас повезли в Сухаревскую больницу. Там с дочкой поговорила врач и тоже сказала, что ее нужно госпитализировать. Я отказалась. Говорила, что не согласна, что ребенок спокойный, что я не вижу никаких причин оставлять ее в больнице. Тогда собрали комиссию врачей, и комиссия решила, что госпитализация необходима.
В четверг, 20 августа, дочку положили в больницу. Ее уводили от меня насильно, она плакала. В понедельник, 24 августа, состоялся суд.
— В медицинских документах говорится о «суицидальных мыслях и планировании суицидальной попытки». Упоминаются и слова Саши о том, что она хотела «исчезнуть». Вы слышали от дочери что-нибудь, что могли бы расценить как намерение причинить себе вред или совершить самоубийство?
— Я отрицаю, что у нее были суицидальные намерения или какой-то план. Я говорила об этом врачам, потом повторяла на суде. Да, маленький ребенок может на эмоциях что-то сказать. Может сказать, что хочет «исчезнуть». Но ей десять лет. Она сама не всегда до конца понимает, что говорит.
Она переживала смерть папы, потом смерть питомцев. Но любой человек, даже взрослый, тяжело переживал бы такие вещи. Это нормально — расстраиваться, плакать, даже говорить, что хочется от всего этого исчезнуть. Ненормально, я считаю, то, что происходит с нами сейчас.
Когда я прихожу к ней в больницу, спрашиваю: «Саша, ты теперь понимаешь, что произошло?» Но я даже сейчас не уверена, что она действительно все понимает до конца. Ей всего десять лет.
— То есть вы считаете, что медицинские документы не отражают того, что происходило с дочерью в действительности?
— Да. Именно это я и говорю. Я сказала об этом и на суде.
— Как вообще проходил суд по поводу госпитализации десятилетнего ребенка?
— Это был Симоновский районный суд, но все проходило прямо в больнице, в специально выделенном кабинете. Я объясняла, что знаю много детей, у которых бывали такие мысли, и гораздо страшнее, чем у моей дочери. Я прямо спросила: что теперь — всех этих детей должны «закрыть» в психушке? Просто не все родители идут с ребенком к специалисту. Кто-то поговорит дома — и на этом все заканчивается. Наверное, в этом и была моя ошибка. Я поверила, что нам помогут. А закончилось все вот так. Суд разрешил недобровольную госпитализацию. Получается, дочь вместо школы и ожидаемой после летних каникул встречи с одноклассниками пропустит школу, ее будут пичкать серьезными препаратами, антидепрессантами. Как все это скажется потом на ее здоровье, развитии, способности учиться?..
Мне говорят, что она может провести в больнице 30 дней, но точный срок никто не называет, это будет решать комиссия после общения с ребенком. Каким ребенок оттуда выйдет? Она у меня всегда была отличницей, активным ребенком. А сейчас я прихожу — она сидит рассеянная, слабая, смотрит в одну точку, ничего не хочет.
— Вы можете ее навещать? В каких условиях сейчас находится Саша?
— Да, навещать могу. Но я не могу принимать никаких решений по ее лечению. Что врачи назначают, то ей и дают. Я вообще никак не могу повлиять на происходящее. Не могу даже гулять с собственным ребенком. Она находится в карантинном боксе. Вместе с ней лежат подростки, которые, по ее словам, совершали попытки самоубийства. Им по 14–15 лет. Они рассказывают ей, что конкретно с собой делали. Я, если честно, просто в ужасе. Потому что моя десятилетняя дочь таких вещей вообще не знала. А теперь она в ужасе, она рассказывает мне об этом и спрашивает про все это.
Я уже обращалась в разные инстанции. Писала в прокуратуру, Следственный комитет, Департамент здравоохранения, Администрацию Президента. Из Администрации Президента пришло сообщение, что мое обращение перенаправили в правительство Москвы и Минздрав. Из Минздрава тоже ответили, что обращение куда-то перенаправлено. Но результата пока нет. Я пытаюсь добиться одного: чтобы кто-нибудь наконец действительно разобрался в этой ситуации и вернул ребенка домой. Чтобы на все это посмотрели не формально, по бумагам, а выяснили, что произошло на самом деле. И почему, когда мы, как семья погибшего на СВО, пришли за психологической помощью, в результате получили весь этот кошмар.
«Госпитализировать можно. Но для этого нужны серьезные основания»
Согласно решению Симоновского районного суда Москвы, которое имеется в распоряжении редакции, суд признал недобровольную госпитализацию Саши обоснованной. Основанием стало заключение комиссии врачей-психиатров. Суд пришел к выводу, что оставление девочки без психиатрической помощи может привести к ухудшению ее состояния и причинить существенный вред здоровью.
Мать с этим категорически не согласна. Насколько требовалась именно стационарная медицинская помощь и почему нельзя было лечить амбулаторно? Можно ли вообще положить десятилетнего ребенка в психиатрическую больницу против воли его родителя? Оказывается, можно.
Российский закон действительно позволяет госпитализировать человека в психиатрический стационар против его воли. И десятилетний возраст ребенка сам по себе такой возможности не исключает. Но просто решения врачей о том, что ребенку «лучше полежать в больнице», недостаточно. Закон устанавливает довольно жесткие условия для этого. Речь должна идти о тяжелом психическом расстройстве, при котором необходимую помощь невозможно оказать вне стационара. Кроме того, должно существовать хотя бы одно из трех обстоятельств: человек представляет непосредственную опасность для себя или окружающих; настолько беспомощен, что не способен самостоятельно удовлетворять основные жизненные потребности; либо без психиатрической помощи его состоянию может быть причинен существенный вред.
И вот здесь история Саши перестает быть исключительно медицинской. Мать утверждает: дочь спокойно разговаривала с врачами, не проявляла агрессии и не пыталась причинить себе вред. Формулировки о суицидальных намерениях Екатерина оспаривала и перед врачами, и в суде.
Врачи, судя по имеющимся документам, оценили состояние ребенка иначе. Именно для разрешения такого противоречия закон и предусматривает проведение суда. Но не для того, чтобы автоматически узаконить решение врачей, а чтобы проверить: действительно ли человека необходимо поместить в стационар и лишить возможности покинуть больницу. Тем более когда этому человеку всего десять лет.
Лично для меня как журналиста в истории Саши остаются вопросы, на которые хотелось бы получить полные ответы.
Видел ли судья самого ребенка? Разговаривал ли с ним? Как были оценены и почему не приняты во внимание возражения матери? Исследовались ли контекст и обстоятельства, при которых девочка произнесла слова о желании «исчезнуть» и были ли эти слова действительно произнесены — есть ли аудиозапись той беседы с психиатром? Какие доказательства, помимо заключения врачебной комиссии, были положены в основу такого непростого решения?
И главный вопрос: была ли психиатрическая больница действительно единственным способом помочь этому ребенку?
В этой истории есть обстоятельство, от которого трудно отделаться. Мать сама привела дочь за психологической помощью. Она не скрывала дочь от врачей. Не отказывалась от психологической поддержки. Не пыталась убедить окружающих, что после смерти отца девочка прекрасно себя чувствует.
Наоборот. Она увидела, что десятилетняя дочь переживает потерю, и сделала именно то, что в подобной ситуации принято советовать родителям: пошла вместе с ребенком к специалисту. А спустя несколько часов уже пыталась не дать увезти дочь в психиатрическую больницу.
Мы много говорим о том, что человек не должен бояться обращаться за психологической и психиатрической помощью. Что психическое здоровье — такая же часть здоровья, как все остальное. Что особенно важно вовремя заметить беду у ребенка и не оставлять его один на один с его переживаниями.
Но что должна вынести из произошедшего мать Саши? И что вынесут из этой истории другие родители? Что лучше промолчать? Потому что одна произнесенная детская фраза может запустить принудительный механизм, остановить, повлиять на который близкие и любящие ребенка родители уже не смогут?
Разумеется, бывают ситуации, когда ребенка действительно необходимо немедленно спасать — от родителей-сектантов или от него самого. И тогда врачи обязаны действовать. Но именно потому, что цена бездействия может оказаться страшной. Но не менее страшной может оказаться и цена ошибки врачей, решивших забрать ребенка и поместить в такое специфическое лечебное учреждение.
Редакция «МК» просит Департамент здравоохранения Москвы и Следственный комитет Российской Федерации обратить внимание на эту ситуацию, проверить обстоятельства недобровольной госпитализации десятилетнего ребенка, обоснованность сведений, изложенных в медицинских и судебных документах, а также соблюдение прав ребенка и ее матери.
Мария Архипова, правозащитник:
— Сам по себе плач, подавленность после смерти отца или даже эмоционально произнесенная ребенком фраза о желании «исчезнуть» еще не являются автоматическим основанием для недобровольной госпитализации. Закон требует установить наличие психического расстройства и что психическое расстройство является тяжелым, что помощь может быть оказана только в стационаре и что существует непосредственная опасность для самого ребенка или окружающих, беспомощность либо риск существенного вреда здоровью без лечения. Причем доказать все это должна именно медицинская организация, а не мать или ребенок.
Суд в таких делах не может и не должен просто переписать выводы врачей. Верховный суд специально указывал, что заключение врачебной комиссии не имеет заранее установленной силы: суд должен проверить, на чем оно основано, каким было реальное поведение человека и действительно ли невозможно было оказать ему помощь вне стационара. Поэтому в истории десятилетней девочки принципиально важно понять, какие конкретные доказательства именно психического расстройства и опасности существовали: был ли установлен суицидальный план, предпринимала ли она какие-либо действия для его реализации, почему были исключены амбулаторное наблюдение, помощь психолога или лечение дома под контролем матери.
Есть и еще один существенный момент. Девочке десять лет, а значит, ее мнение уже должно учитываться. Мать, в свою очередь, как законный представитель имеет право получить медицинскую документацию дочери: заключения психиатров, протокол врачебной комиссии, документы «скорой помощи», листы назначений, сведения о препаратах и дозировках. Именно эти документы позволят понять, на основании чего ребенка фактически лишили свободы и действительно ли для этого существовали предусмотренные законом основания.
Максим Коваленко, психолог, доцент кафедры социальной, политической и экономической психологии:
— С юридической и этической точки зрения эта ситуация крайне сложна; хотя действия врачей могут быть признаны формально законными, они вызывают серьезные вопросы.
Закон (ст. 29 Закона РФ №3185-1) действительно допускает принудительную госпитализацию детей против воли родителей. Основание — тяжелое психическое расстройство, создающее непосредственную опасность для себя или окружающих, или риск существенного вреда здоровью без помощи.
Врачи интерпретировали слова девочки о желании «исчезнуть» как риск суицида (опасность для себя). В таком случае психиатр обязан вызвать «скорую», даже при добровольном обращении. Сам факт обращения не отменяет этого, если специалист усмотрел угрозу.
Суд, прошедший в больнице, проверил обоснованность действий врачей. Так как он встал на их сторону, юридически госпитализация признана правомерной.
К сожалению, семья столкнулась с тем, что система защиты сработала против них: наказанием за обращение к врачу стало изъятие ребенка из семьи.
Ключевые этические проблемы:
· Условия содержания — самая тревожная часть. Помещение 10-летней девочки в бокс с более старшими подростками, пережившими попытки суицида, недопустимо. Это может нанести бóльший вред ребенку, чем предполагаемый риск. Это нарушает принцип «не навреди», особенно для ребенка в тяжелой жизненной ситуации (потеря отца).
· Субъективность диагностики: фраза ребенка на эмоциях была истолкована как «суицидальный план» без психологического контекста. Закон требует именно непосредственной опасности, а не просто мыслей.
Что можно сделать маме:
1. Подать жалобы в прокуратуру, Следком и Департамент здравоохранения (уже сделано).
2. Требовать судебного пересмотра с привлечением независимых экспертов, оспаривая тяжесть расстройства.
3. Обратиться к уполномоченному по правам ребенка — это публичный орган, который может и вправе вмешаться в ситуацию и оказать содействие.
4. Сфокусироваться на условиях содержания ребенка в стационаре — требовать перевода в детское отделение или палату, исключающую контакты с подростками-пациентами, представляющими опасность психологического влияния на ребенка.
Ольга Бухановская, психиатр:
– Я впервые сталкиваюсь с ситуацией, когда десятилетнего ребёнка, который во время осмотра врача ничего опасного не совершил — не пытался причинить вред себе или окружающим, — госпитализируют по скорой помощи.
Но если мать, законный представитель, не согласна с выводами врачей, она имеет право добиваться повторной оценки состояния ребёнка, проведения консилиума, привлечения других специалистов. Мне кажется, сейчас самое важное — не превращать эту историю в противостояние «мама против психиатров», а добиться конструктивного взаимодействия. Маме должны подробно объяснить, что именно врачи увидели у девочки и почему приняли такое решение.
Я вообще не считаю, что в любой сложной жизненной ситуации ребёнка обязательно нужно вести к психологу. Иногда проблемы действительно могут решаться внутри семьи. Но если уж ребёнок оказался на приёме у врача, и врач увидел признаки возможного психического расстройства, просто отмахнуться от этого тоже нельзя.
Возможно, врачи во время беседы выявили симптомы расстройства или тенденции, которые насторожили их. Возможно, наоборот, перестраховались.
Могу сказать только, что детская психиатрия отличается от взрослой. Ребёнок может быть внешне совершенно спокойным, тихим, не устраивать истерик — и при этом у него могут возникать мысли о собственной никчёмности, бессмысленности жизни, смерти. Более того, депрессия у детей может протекать атипично, совсем не так, как её представляют себе взрослые.
В практике моей коллеги был страшный случай: в семье погиб отец на СВО, остались сын и дочь. Мальчик был очень привязан к отцу, после его смерти внешне вёл себя спокойно. А потом вышел из окна.
Поэтому одного аргумента «ребёнок был спокойный и ничего такого не делал» недостаточно, чтобы исключить серьёзное состояние.