Кандалы, цветы и 20 тысяч провожающих: чем знаменита эта могила в Лефортове
Эта могила на Введенском кладбище в Лефортове почти всегда в цветах, которые приносят многочисленные посетители. Здесь покоится Фёдор Петрович Гааз — человек, чьё имя в XIX веке знала вся Москва, от арестанта до митрополита. На его надгробии высечены слова, ставшие девизом российской медицины: «Спешите делать добро».
Фридрих Йозеф Гааз, уроженец немецкого Мюнстера, приехал в Россию в 1806 году по приглашению русского вельможи Репнина. Выбрал себе имя Фёдор Петрович. Стал главным врачом Павловской больницы, а затем и главным врачом Москвы. Но славу ему принесла не карьера, а… тюрьма.
В 1827 году Гааз вошёл в состав тюремного комитета и одновременно был назначен главным врачом московских тюрем. Увидев, в каких условиях содержатся арестанты — на полу, в кандалах, без еды и медицинской помощи, — он нашёл смысл своей жизни в служении обездоленным.
То, что сделал Гааз для заключённых, сегодня кажется само собой разумеющимся, но тогда это было революцией. Он предложил разделить заключенных по полу и по тяжести преступлений и, соответственно, ввести камеры для каждой категории, оборудовал нары, организовал в тюрьмах больницы, церкви, школы и приюты для детей осуждённых.
Гааз добился, чтобы с больных и пожилых снимали кандалы, и разработал более лёгкую модель оков — вместо 16-килограммовых цепей его кандалы весили не больше семи килограммов, а кольца на концах цепей обшивались кожей. Говорят, доктор проверял эти кандалы на себе: надевал их и шёл вместе с этапом каторжников.
Именно эти кандалы, по преданию, благодарные заключённые укрепили на ограде его могилы. Они и сегодня привлекают внимание каждого, кто проходит мимо: тёмные металлические кольца на решётке — молчаливое напоминание о человеке, который не побоялся спуститься на дно жизни.
Самый известный эпизод в биографии Гааза связан не с кандалами, а со спором, который вошёл в историю. Однажды на заседании московского тюремного комитета, где присутствовал митрополит Московский Филарет, Гааз горячо ходатайствовал за очередного несчастного, доказывая, что далеко не каждый, кто попал в тюрьму, действительно виновен. Филарет, человек огромного авторитета и глубоко уважаемый, ответил ему фразой, которую сегодня назвали бы юридической презумпцией той эпохи: «если суд подверг человека каре, значит, за ним есть вина; невинно осуждённых не бывает».
Гааз вскочил. То, что произошло дальше, описано у разных авторов с небольшими различиями, но суть одна. Он поднял руки к потолку и воскликнул: «Владыка! Да вы о Христе позабыли!» В зале повисло тяжёлое, испуганное молчание. Никто до него не решался сказать такое митрополиту. Гааз осекся, сел и опустил голову на руки.
Филарет помолчал, склонил голову, а затем ответил: «Нет, Фёдор Петрович, не так. Я не забыл Христа… Но, когда я сейчас произнёс поспешные слова… то Христос обо мне забыл».
Для Гааза заключённый — любой, даже виновный — оставался тем, за кого Христос умер. И когда ему казалось, что церковный иерарх забывает об этом, он не мог молчать, даже если рисковал нажить врага в самом влиятельном человеке Москвы.
Гааз тратил на благотворительность всё, что имел. Он не брал плату с неимущих, а иногда отдавал им собственные деньги и одежду. Когда в 1853 году он умер, хоронить его пришлось за казённый счёт. Но в последний путь доктора пришли провожать до двадцати тысяч москвичей всех сословий — возможно, это были самые многолюдные похороны в тогдашней Москве.
Сегодня могила Фёдора Петровича Гааза — одно из самых почитаемых захоронений Введенского кладбища. Здесь всегда лежат цветы, иногда она просто завалена ими.
Сюда приходят экскурсионные группы, школьники, студенты-медики, историки. Но есть среди посетителей и особая категория людей — те, кто освободился из мест лишения свободы. Для них могила «святого доктора» — не просто достопримечательность. Это место, куда приходят те, о ком Гааз заботился всю свою жизнь.