Коллекционер жизни
Последнее время некоторыми средствами массовой информации и отдельными гражданами усиленно (и безосновательно!) муссируется слух о том, что белое — это белое. Между тем, если долго и пристально вглядываться в белизну, например бумаги, через некоторое время станет заметно: лист рябит крапинками. Это — не оптический обман, не подлог и не ухищрение, а самая что ни на есть подлинная реальность. Никаких фокусов! Никаких подтасовок!
Сохраняйте зрительное напряжение, не позволяйте мышцам, держащим глазное яблоко, и хрусталику, пусть даже искусственному, расслабиться, и свет продолжит меркнуть, как в театре или кино перед началом действа. В зрачках постепенно, а затем ощутимо потемнеет, наступит мрак. Это фактологическая и физиологическая данность: нет ничего раз и навсегда неизменного, застывшего, не подверженного метаморфозам. Было (или казалось) белым, стало (или всегда было) — чернее сажи. Такова диалектика, закон природы, оспаривать его глупо.
Однако не вооруженные научным подходом дилетанты-белопоклонники абсурдно утверждают: белое — это прямо-таки молитвенная панацея непорочности, тогда как общеизвестно: палитра всевозможных оттенков неисчерпаема и взаимозаменяема, при этом неофиты ссылаются на мнение считающихся авторитетными шахматных гроссмейстеров (в клетчатых баталиях принимают участие черные пешки, кони и слоны, но в природе черных слонов не бывает!), кивают на якобы признанных знатоков колористики мира искусств, где законодателями мод выступают, увы, не поклонники антрацитового «Черного квадрата» Малевича, а его ангажированные охаиватели. Апеллируют к небескорыстным продавцам настенных обоев, а также владельцам лакокрасочных производств и эстетам кинематографической индустрии, где преуспевают адепты яркой рекламной вакханалии, а не строгих черно-белых ретролент.
Можем ли безоговорочно согласиться с огульной, очевидно необъективной, крайне односторонней трактовкой и негативной дискриминацией и дискредитацией полутонов и пигментов? Ведь на шедеврах выдающихся живописцев Рембрандта, Боттичелли и Ван Эйка (Малевич среди них — безусловный лидер) блики света и теней создают столь непередаваемо пеструю чехарду перемигиваний, что уставишься — и не способен отличить тьму от проблеска и наоборот. Более того, кристаллизуется убежденность: те участки полотна, которые поначалу воспринимались мраком (скажем, на холсте Куинджи), на самом деле — источник волшебного сияния, лунного или солнечного мерцания, луча надежды, восхода, а не заката. Бархатная кромешная мгла благостно не будоражит сетчатку окуляров, навевает катарактальный покой…
Подобный эффект характерен и для классических литературных произведений. Если навскидку спросить любого прохожего: какой роман сочинил Стендаль, далеко не каждый сразу ответит: «Красное и черное» или «Красное и белое», особенно если поблизости магазин с аналогичным названием. Ибо белое содержимое смутно различимо сквозь зеленое бутылочное стекло, а червонное саперави и пурпурное каберне выглядят сквозь ту же бутылочную призму густо-черными.
Положа руку на сердце, признаем: с прозрачно белым 40-градусным снадобьем вообще обстоит печально. «Белая головка» — называли раньше сей огненный напиток. «Белая горячка» — сопряженный с ним опасный диагноз. «Так что хорошего в белом?» — законно спросим мы. И после тестирования на примесь сивушных масел проголосуем дружно за черное крепленое из разряда мукузани.
Несостоятельность фальшивого противопоставления «белого» и «черного» как альтернативы одного другому и постулата: «черное — непременно гадкое, как утенок Андерсена», а «белое — непременно лебедь из оперы Чайковского» — наглядно проявляется при исследовании дамских причесок и косметических ухищрений: была брюнетка, через секунду уже блондинка, была светлокожа, а посетила бьюти-салон и обрела бронзово-черный сводящий с ума имидж. Ну, и где искать недавние пряди так называемого вороного крыла? И обнаженные участки молочно-белого тела? И нужно ли искать? И тем сужать, ограничивать свободу выбора сексуальных вожделений? Кому-то нравятся жгучие креолки, кому-то по вкусу сливочные скандинавские шатенки. Сыщется ли более весомое доказательство того, что ничего однозначного и одномоментного нет и быть не может? Где черное, там и белое, а где белое, неминуема опасность замараться и закоптиться. Проведем элементарный эксперимент: нарядимся в белое, а потом в черное и опустимся на лавочку в парке, поедем в городском транспорте, свершим круиз на речном трамвайчике… Какая одежда окажется практичнее? Итог очевиден. И уж коль скоро завели речь о вороньих крыльях и парящих над водой пропахших рыбой чайках, заметим: галки схожи с каркающими на своих мужей женами, а чайки напоминают пикирующих на добычу любовниц. На ум приходит метафора: «белая ворона»! Уместна ли белая среди черных? Это ведь вопиющее отсутствие вкуса и нарушение субординации, признак неуважения к окружающим и нехватка, дефицит необходимой для толерантного общества мимикрии! Вывод делайте сами, но ошибиться, право, смерти подобно. Белым грымзам не место в социуме, уж лучше законная каркающая половина, чем хищница со стороны, «золушка» полезнее для семьи и стаи!
Приведем еще одну (их пруд пруди) пословицу по теме цветовой гаммы и дистрибуции: «Дела как сажа бела»… На первый взгляд режет слух неграмотная сформулированность. Но если вслушаться, острота зрения вернется: разве в казино на игорных столах сыщутся белые поля? Нет, только черные или, опять-таки, как у Стендаля и в винном магазине: алые, рубиновые, бордовые. Ибо эпитет, прилагательное «красное» происходит, отпочковывается от существительного «красота», «лепота», «краля». Действительно, сколько радости, денег и продажной нежности привалит от прыжка пущенного крупье шарика, если удачно поставили на черное и красное пространства зеленого сукна: по сути, все эти цвета — синонимы успеха, белого промежутка, даже миллиметрового, среди них нет как нет! Нет доходнее черного нала (сравним с ним только «серый»), нет вкуснее и питательнее черной икры (только красная отчасти ей конкурент и соперница), нет эффективнее черной метки, которую вручают пираты своим коллегам, и «черной сотни», умевшей навести порядок в бушующей стране, обворожительнее черных очей, о которых поют-заливаются чернобородые цыгане и чернобровые цыганки… Разве бывают белые очи? Только у белогорячечников! Чернозем увеличивает урожайность. А белозем? Такой тип почвы не значится ни в одной аграрной энциклопедии…
Но вернемся к образной словесности.
Органическое слияние белого и черного происходит в повести Гавриила Троепольского «Белый Бим Черное ухо», хотя огорчительно (и можно справедливо на это сетовать), что черному цвету уделено столь мало места (ухо), в то время как белому отдано несправедливо большее предпочтение (с головы до хвоста).
Пушкин пишет о чернавке, подбрасывающей отравленное яблоко распущенной сонной царевне, сожительствующей с семью богатырями, и мы не можем не одобрить нравственный выбор облаченной в черную схиму праведницы. Мы ликуем и душевно симпатизируем мавру, когда он душит белую Дездемону! Так ее! Додавливай старушку Европу!
Когда герою «Тихого Дона» Шолохова видится черное солнце, понимаем: именно такое светило манит его в революцию!
«Черный человек» — назвал восхитительную драматическую поэму Сергей Есенин и нарисовал обаятельный образ незнакомца с тростью и в цилиндре. Незабываемый портрет!
«Белая гвардия» — озаглавил свой спорный опус Михаил Булгаков. Но мы в курсе, сколь гнусны деяния возглавляемой то Деникиным, то Врангелем банды белоэмигрантов. В то же время в другой книге этого автора некто Воланд проводит на сцене сеанс черной магии, и нам несказанно приятно и увлекательно читать описание этого захватывающего мистического представления. Происходит недвусмысленное смещение, аберрация в сторону позитивной оценки всего черного и развенчание всего белого, априорно уголовного, неприемлемого. Позиция писателя относительно градации и важности превосходства кромешной черноты не вызывает сомнений. Он голосует за черноту. Такую фамилию носит и главный персонаж его пьесы «Бег».
Вместе со словотворцем мы осознаем нужность и незыблемость черного и утлую преходящесть и тщету белого (едва надела невеста подвенечное платье — капец мечтам о счастливой будущности брачного союза, темный костюм жениха более отвечает истине!). Хочется воскликнуть: «Все пройдет, как с белых яблонь дым!» и затвердить навсегда: черное — хорошо и правильно, конструктивно, даже заяц-беляк линяет, спеша избавиться от белой, ненадежной, готовой выдать его охотникам на фоне выгоревшего леса шкурки… Снег бел, как саван… В этом зимнем саване таится опасность поскользнуться и брякнуться — костей не соберешь! От белого хлеба набирают вес, в нем больше вредных холестериновых калорий! На Белом море намерзнешься, а на Черном теплынь и благодать. Сама объективность голосует в пользу черного угля и черного нефтяного золота, истинного народного богатства, а не в пользу золота белого, так называемой платины, которая на мировых рынках падает в цене, но остается ходким товаром среди избалованной роскошью буржуазии. Подавляющее количество роялей в концертных залах черного, а не белого шарма. И на светских приемах превалируют черные, а не белые фраки и смокинги. Вспомните, в каком плаще прилетает Бэтмен-спаситель? Белым и не пахнет! И когда нам пытаются вдолбить: разверзается беспросветное траурное пятно адской сковороды, не надо поддаваться оголтелой пропаганде, надо доказывать правоту и светозарность искупительной золы и бить-лупить пессимистов-паникеров смокинговой и пианинной статистикой!
Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы осознать: черное и белое давно поменялись местами, черное — это люкс и «Мишлен», Африканский континент и черная космическая дыра, а белое — бумажная бледность лиц, бледная ядовитая поганка, бледная немощь… Черному имяреку не нужны румяна, он самодостаточен и сознает свою силу и власть, свою неуязвимость, зато белый вихляет, как белое меньшинство в Йоханнесбурге, тщетно пытается придать себе улучшенный товарный вид. Не удастся принизить всемирно признанное значение главного выражающего скорбь цвета. А ложный оптимизм не ко двору. Надо оставаться собой и гордо нести в массы заряд черной злобы. Какой бы пугающе мрачной эта начинка ни казалась.