Московские зарисовки
Манна небесная
Впритык к ограде «Музеона», с внешней ее стороны (не на территории парка искусств, где порой брожу, мониторя: на месте ли монументы Дзержинского, Свердлова и Калинина, памятники Ленину и Брежневу — не сбежали ли с прикола в поисках новых пьедесталов вслед за недолго задержавшимся здесь красногранитным Сталиным?), отгремел оглушительный субботний концерт лихой отечественной исполнительницы, сопровождаемый ревом собравшейся публики.
Народ, вкусив хитов, стал растекаться.
На время мероприятия (действительно массового) движение по Садовому кольцу от Октябрьской площади до конца Крымского моста было перекрыто, люди фланировали по проезжей части, фоткались посреди мостовой, наперегонки гоняли велосипедисты и самокатчики, молодые папы и мамы возили детей в колясках, никто броуновскому хаосу не препятствовал. Теперь рулила машина ГИБДД с мигалкой и в мощные динамики оповещала: «Освободите пространство, движение по трассе будет восстановлено!». Поползли поливальные агрегаты, усатыми струями, направленными в сторону запруженного толпой тротуара, смывали набросанный мусор. Это убавило число легкомысленных граждан. Но в целом гуляющие реагировали вяло, неохотно расступались, продолжали вольное мельтешение.
Оросив Крымский мост, те же поливалки потянулись обратно, обдавая водой половину Кольца, что ближе к Парку культуры, главный вход которого забаррикадирован (к Дню города ремонт обещают завершить). Отдельные перевозбужденные смельчаки все же выбегали на центр магистрали и недисциплинированно выделывали коленца и селфи. Настала очередь уезжать притороченным к концертной площадке медицинским амбулансам, они укатили, не включая сирены, за реанимационным отрядом «скорой помощи» бесшумно последовали пожарные бригады и армада полицейских пикапов. Рабочие в брезентовой спецодежде приступили к размонтированию переносных металлических барьеров, с лязгом грузили панели в кузова и на открытые платформы урчавших фур и тягачей.
Опять курсировал черепашьи медленный автомобиль ГИБДД с мигалкой, призывая соблюдать порядок.
Световое информационное табло автобусной остановки оповещало: 910-й маршрут возобновится через 40 минут, время запуска маршрута «Б» отсутствовало. Вместе со мной ждали начала перевозок три возрастные грации, скромно, чистенько, аккуратно одетые: судя по внешности — сотрудницы то ли Третьяковской галереи, (смотрительницы залов? кассирши?), то ли киоскерши, работницы кафетериев, продавщицы мороженого, сотрудницы многочисленных пунктов проката, толпящихся перед «Музеоном».
Помчали с ветерком первые сияющие фарами легковушки. Молодые парочки запрыгивали в вызванные с помощью мобильников такси.
На светящемся экране цифры неуклонно снижались: 30 минут, 25, 20 до прибытия…
Большое восточное семейство: смуглые мамаши в длинных платьях, с занавешенными лицами, многочисленными детьми, но без сопровождающего мужчины не могли столковаться с шофером «мерса», водитель рад был услужить гостям столицы, но незадача и закавыка: в его лимузине имелось одно детское кресло, а требовалось минимум пять, он, плохо владея английским, достал его из багажника ради наглядности, пассажирки не понимали, махали руками, препирались. Заказали другое авто.
На экране произошло обновление и обнуление предыдущей цифири и — вопреки инерции уменьшения — выскочило новое число: 50.
Женщины, что ждали вместе со мной, скептически, беззащитно и растерянно переглянулись. Целый час околачиваться?
Исподволь я приглядывался к ним, пытаясь вообразить их семейный статус, биографии, условия жизни. Расплывшиеся фигуры. Бугристые ноги, грубоватые туфли, синтетические (не без дизайнерского изыска) куртки. Явно пенсионерки, явно не поставившие на себе крест, явно стараются быть полезными, да и подрабатывают заодно на первостепенные траты. Обручальные кольца отсутствуют (вероятно, не по нежеланию афишировать брачное положение, а потому что нет повода). Похоронили мужей? Или не довелось выйти замуж? Возможно, в молодости были привлекательны, теперь набряклость под глазами, накрашенность (умеренная) не скрывает усталую одутловатость черт… Или всегда не могли похвастаться внешностью, предопределившей неудачу любовной канители? В руках вместительные хозяйственные сумки. Приходится самим заботиться — о себе? Не только о себе? Тащить такие до метро изнурительно.
Карусель подруливавших такси наращивала, интенсифицировала обороты. Модно наряженные ухари и их рискованно полуодетые спутницы не тратили время попусту. Торопились взять максимум от уикенда. Деньги у молодых наличествовали. И времени было в запасе, в перспективе — больше, чем у мающихся ожиданием муниципального трафика старушек: чего миндальничать, у меня на глазах полные достоинства дамы превращались в жалких, обессилевших просительниц, выпрашивательниц положенного им блага бесплатного проезда. Порожние автобусы шли косяком, но мимо остановки — по центральной части мостовой, в этом заключался необъяснимый, несправедливый парадокс, мчали с темными пустыми салонами и яркой надписью над лобовым стеклом: «На маршрут». Старушки в отчаянии и недоумении всплескивали, махали руками, пытаясь привлечь внимание водителей, окликали: «Сюда!», но те были мотивированы полученным заданием, инструкцией! Да и кто различит слабые голоса в грохоте мотоциклов, среди мелодий, несущихся из салонов иномарок!
На табло цифры буксовали: 41 минута.
А бабушкам, возможно, было далеко добираться. Одна не выдержала, побрела к «Октябрьской». Две другие дождались-таки 910-го чудесного караван-сарая. И доехали до метро «Парк культуры», всего лишь один перегон (молодым — 10 минут быстрым шагом), но для пожилых трудно преодолимое пространство.
Я доехал до Зубовской-Пречистенки (еще два коротких отрезочка), тут, на конечном этапе маршрута «Б», и сгруппировались, и стояли в затылок, фырча, будто нетерпеливые кони, но не трогались с места те самые пролетавшие мимо нас пустые автобусы с надписью во лбу «На маршрут». Однако великое благо все-таки свершилось. Пусть для двух заслуживших облегчение пути терпеливиц. Манна небесная пролилась на бедняжек.
Шестеро смелых
В полупустом вагоне метро робко валяли дурака шестеро неуверенных в себе, похоже, напуганных собственной дерзостью тинейджеров: три мальчика и три девочки — с ярко раскрашенными лицами, в разноцветных париках, колпаках, шляпках и шапках, в расшитых блестками джинсах и полосатых куртках с блямбами сияющих пуговиц. Они сидели не рядком, а в разбивку, и (от непобедимого смущения?) вызывающе обменивались громкими, аффектированными репликами. Искусственно смеялись, перемигивались. Махали руками.
Атмосфера отчуждения и неприязни сгущалась вокруг этих шестерых. Мрачно взиравшим исподлобья пассажирам не нравилась разболтанность. Много позволяют себе развязные юнцы!
Ситуация набрякла тревожным напряжением.
Скромный мальчуган, сидевший с мамой неподалеку от провокационно наряженной группы, во все глаза смотрел на клоунствующую компанию, его глаза восторженно горели: ему нравились ряженые. Не исключено, похожих коверных он видел в цирке. В фильме. На картинке в книжке. Прежде ему не доводилось видеть в привычно блеклой жизни, в скучном транспорте и на улице подобную откровенно вызывающую браваду, нетрафаретность. Кроме того, он сейсмически чутко улавливал настрой основной массы пассажиров. И боялся не угадать, выказать неуместные эмоции. Он вопросительно взглядывал на маму. Мама поощряла его восторг. Что-то внушала — с позитивным киванием. Возможно, что не преступно быть непохожим, отличаться и выделяться. Но мальчик колебался: захлопать в ладоши, приязненно улыбнуться — это смелость. Обозначение позиции. Вероятно, ему приходилось бывать зашиканным и вразумленным (в школе, в детском саду?), и он опасался.
Если бы маскарадная коалиция схлынула на ближайшей остановке как бредовый морок, предгрозовой запал разрядился бы. Но они остались и продолжили эпатаж.
Наступила кульминация. Поднялся с сиденья бритый долговязый мужчина лет сорока. В заношенных брюках и неряшливой рубашке. От таких не ждешь хорошего. Шагнул к притихшим, сжавшимся буффонадникам. Каждый из них реагировал на его приближение по-своему: кто-то ссутулился, кто-то с вызовом выпятил грудь… Он поочередно, демонстративно уважительно протянул и пожал каждому руку.
Грянул катарсис. Едущие в вагоне облегченно и приязненно заулыбались. Они уже не казались (сами себе) мрачными, непримиримыми, насупленными. Напротив, зарделись. А маленький мальчик счастливо рассмеялся.
Ничего ужасного эти подростки ведь не вытворили… Всего-то дурачились. И нужно было это удостоверить.
Ну а если бы первым подал голос и выкинул руку не для пожатия кто-то не столь незатейливый? Не вообразить, чем завершилось бы.
Простенький поступок может в корне переменить любую диспропорцию.