Не все стратегические партнеры одинаково полезны
«Это, по большому счету, начало такой войны настоящей, — заявил, комментируя новое обострение российско-германских отношений, глава МИД РФ Сергей Лавров. — Я помню, что перед началом Великой Отечественной войны немцы тоже свои дипломатические миссии закрывали». Тревогу министра вполне можно разделить, но высказывание все-таки нуждается в некотором уточнении: если говорить о событиях 85-летней давности, то закрытие миссий — и их, и наших — произошло не до, а после нападения Германии на СССР.
До начала войны миссии, напротив, открывались. Одна за другой. В 1940 году приступили к работе три советских генеральные консульства в Германии — в Кёнигсберге, Вене и Праге. Напомним, что два последних города в то время входили в состав Третьего рейха. В свою очередь в Советском Союзе в том же 1940-м году открылись тоже три немецких генконсульства — в Ленинграде, Батуми и Владивостоке.
Нельзя, правда, не отметить, что столь бурное развитие дипломатических связей было обусловлено, так сказать, эффектом низкой базы. В 1938 году вследствие ухудшения отношений между странами все советские консульские учреждения в Германии (в Гамбурге и Кёнигсберге) и немецкие в СССР (в Ленинграде, Владивостоке, Новосибирске, Одессе, Харькове, Киеве и Тбилиси) были закрыты. Остались только посольства.
Причиной консульского бума 1940 года стало, как нетрудно догадаться, резкое потепление советско-германских отношений, начавшееся накануне Второй мировой войны. Выразилось оно прежде всего в Договоре о ненападении между Германией и Советским Союзом, подписанном 23 августа 1939 года. Но на этом сближение не закончилось.
Чуть более чем месяц, 29 сентября 1939 года, был заключен Германо-советский договор о дружбе и границе, заложивший, согласно его тексту, «надежный фундамент для дальнейшего развития дружественных отношений». Иными словами, сталинский Советский Союз и гитлеровская Германия официально признали друг друга дружественными державами. Сейчас бы сказали — стратегическими партнерами.
И дружба была отнюдь не только на бумаге. В предвоенный период Третий рейх стал крупнейшим внешнеторговым партнером Советского Союза: в 1940 году на долю Германии приходилось 40,4 процента всего внешнеторгового оборота СССР. Причем торговля, что бы ни говорили на этот счет некоторые советские и российские историки, для Москвы была как минимум не менее выгодна, чем для Берлина.
Для справки: в номенклатуре советского экспорта в Германию самую большую долю занимал лес-кругляк (41,1 процента). На втором месте находились «кормовые хлеба, жмыхи, льняное масло» — 17,2 процента. Следом шли фосфаты (7,2 процента) хлопок сырец (6,8), нефтепродукты (5,7), марганцевая руда (2,1), платина (1,1).
А вот что поставлял в Советский Союз Третий рейх: станочное оборудование (35 процентов), предметы вооружения (25 процентов), оборудование легкой промышленности (13,96), металлы (12), химические установки (8,7), красители (4,0), алюминий (1,3)…
«Итоги торгово-политических отношений СССР с Германией за период с 19 августа 1939 года по 22 июня 1941 года были очень выгодными для СССР, как с точки зрения политической, так и экономической, — сообщал секретный доклад «Краткие итоги торговли СССР с Германией за 1941 год», представленный руководству страны в марте 1942 года. — За относительно короткий период СССР завез важнейшего оборудования и военного вооружения почти на полмиллиарда германских марок или на 1 миллиард рублей, что явилось огромным вкладом в дело усиления обороноспособности Советского Союза».
Не осталась Москва внакладе и в чисто финансовом смысле. На момент начала войны долг Германии перед Советским Союзом составлял 290 миллионов германских марок, долг Советского Союза Германии — 312,4 миллиона марок. Таким образом непогашенные советские обязательства превысили германские на 22,4 миллиона. А с учетом обязательств перед Германией стран Балтии, включенных в 1940 году в состав СССР, Москва задолжала Берлину на 134 миллиона марок больше, чем тот ей.
Но и это еще не все. «Итоги торгово-политических отношения СССР с Германией за указанный период не исчерпываются только поставками оборудования и военного снаряжения, — отмечалось в том же докладе. — В этот период германская промышленность, в том числе военная, была предоставлена для ознакомления и изучения ее широкому кругу советских специалистов, как направляющихся на непродолжительный срок для размещения заказов, так и находившихся там на постоянной работе, чего не имело места ни с одной капиталистической страной, в том числе и с Германией за все время существования Советского Союза».
О характере и уровне отношений между странами говорит и факт признания Советским Союзом совершенных Германией аннексий: генконсульства СССР в Вене и Праге работали в стенах бывших советских посольств в бывших Австрии и Чехословакии.
А вновь открывшееся консульство в Кёнигсберге переехало, напротив, в новые стены. Старое помещение не устраивало советских дипломатов: ветхая лестница, сыпавшаяся на головы штукатурка… И радушные хозяева предоставили в распоряжение гостей роскошное здание консульства разгромленной Польши.
В общем, дружба — и не просто дружба, а, по выражению Сталина, «дружба, скрепленная кровью» (телеграмма Риббентропу, опубликованная в советских газетах 25 декабря 1939 года), — крепла. И для лиц, не осведомленных о бурях, бушевавших в верхних слоях мировой политической атмосферы, оборвалась совершенно неожиданно.
Впрочем, судя по многочисленным мемуарам, в шоке от вероломства «друга Гитлера» оказались даже вроде бы отнюдь не наивные и достаточно информированные вожди СССР.
Конец дипломатии
Шок этот отчасти отражен в радиовыступлении министра иностранных дел СССР Вячеслава Молотова, из которого страна узнала о начале войны: «Сегодня, в 4 часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны германские войска напали на нашу страну… Это неслыханное нападение на нашу страну является беспримерным в истории цивилизованных народов вероломством».
Говоря о том, что нападение не сопровождалось объявлением войны, министр был и прав, и неправ. Не прав, утверждая, что объявления о начале военных действий со стороны Германии не было. Было. 22 июня 1941 года в начале пятого утра Молотова посетили в Кремле посол Германии в СССР Вернер фон дер Шуленбург и советник посольства Густав Хильгер, исполнявший роль переводчика, и зачитали соответствующий меморандум МИД Германии. Однако слова «война» в этом документе действительно не было. Как потом выяснилось, Гитлер запретил своим дипломатам и пропагандистам называть этим словом нападение на СССР.
«Ввиду нетерпимой доле угрозы, создавшейся для восточной границы Германии вследствие массированной концентрации и подготовки всех вооруженных сил Красной армии, Германское правительство считает себя вынужденным немедленно принять военные контрмеры», — гласил немецкий меморандум.
«После того как посол сделал свое сообщение, на минуту воцарилась полная тишина, — вспоминал Густав Хильгер. — Молотов явно боролся с внутренним волнением. Затем он спросил: «Это — объявление войны?» Посол отреагировал молча, характерным для него жестом: с выражением беспомощности он воздел руки к небу.
На это Молотов, слегка повысив голос, сказал: сообщение посла, естественно, не может означать ничего иного, как объявление войны, ибо германские войска перешли советскую границу и немецкие самолеты уже полтора часа бомбят такие города, как Одесса, Киев и Минск. Затем, уже не сдерживаясь, выразил свое возмущение. Он сказал, что Германия напала на страну, с которой заключила договоры о ненападении и дружбе. Такого прецедента в истории еще не бывало… Свою филиппику Молотов закончил словами: «Мы этого не заслужили!»».
Но и это еще не была последняя точка в дипломатических отношениях между СССР и нацистской Германией. Был еще финальный этап, оговоренный на той же ночной встрече в Кремле. «Посол ответил: ему нечего добавить к тому, что он сообщил по указанию своего правительства, кроме просьбы, чтобы советское правительство в соответствии с международным правом обеспечило немедленный свободный выезд сотрудникам посольства, — продолжает Хильгер. — Молотов лаконично ответил, что это будет сделано на основе взаимности. Затем мы попрощались с Молотовым — молча, но с обычным рукопожатием».
Аналогичная беседа в те же часы утренние часы произошла в столице Третьего рейха: посла СССР в Германии Георгия Деканозова вызвал к себе глава МИД Германии Иоахим фон Риббентроп. Правда, по словам сопровождавшего посла Валентина Бережкова (в то время — первого секретаря посольства СССР в Берлине), Риббентроп не дословно зачитал меморандум, а не вполне связно пересказал его. По мнению Валентина Михайловича, министр перед этим «основательно выпил».
«Спотыкаясь чуть ли не на каждом слове, он принялся довольно путано объяснять, что германское правительство располагает данными относительно усиленной концентрации советских войск на германской границе, — вспоминал Бережков. — Риббентроп сказал, что создавшуюся ситуацию германское правительство рассматривает как угрозу для Германии в момент, когда та ведет не на жизнь, а на смерть войну с англосаксами… Риббентроп принялся уверять, что эти действия Германии являются не агрессией, а лишь оборонительными мероприятиями».
На это, если верить Бережкову, последовал гневный ответ советского посла: «Это наглая, ничем не спровоцированная агрессия. Вы еще пожалеете, что совершили разбойничье нападение на Советский Союз. Вы еще за это жестоко поплатитесь». После чего советские представители направились к выходу.
«И тут произошло неожиданное, — повествует далее Бережков. — Риббентроп, семеня, поспешил за нами. Он стал скороговоркой, шепотком уверять, будто лично он был против этого решения фюрера… Лично он, Риббентроп, считает это безумием. Но он ничего не мог поделать… Гитлер… никого не хотел слушать. «Передайте в Москве, что я был против нападения», — услышали мы последние слова рейхсминистра, когда уже выходили в коридор…»
Но, судя по всему, мемуары Бережкова содержит изрядную долю художественного вымысла. Деканозов находился не в том месте и не в том положении, когда мог угрожать своему собеседнику возмездием «за разбойничье нападение». Ну а слова Риббентропа с критикой решения Гитлера и вовсе выглядят фантастикой. Заявлять такое при свидетелях — а свидетели, надо заметить, были и с советской, и с немецкой стороны — он не стал бы хотя бы из чувства самосохранения.
Присутствующий при встрече переводчик протокольного отдела Министерства иностранных дел Германии Эрих Зоммер в своих мемуарах описывал эту встречу совсем иначе: «Текст меморандума был после зачтения передан Шмидтом (еще один находившийся в кабинете Риббентропа сотрудник МИД Германии. — «МК») советскому послу, после чего тот не нашел ничего лучшего как несколько раз повторить «Wesjma soschaleju» («весьма сожалею». — «МК»)».
По версии Зоммера, Риббентроп и не думал бежать, «семеня», за покидающими его офис Деканозовым и Бережковым и, естественно, не просил их ничего передавать в Москву: «Штрак (начальник протокольного отдела МИД Германии. — «МК») и я последовали за советским послом, а Риббентроп застыл на месте».
Наконец, сохранилась официальный протокол беседы, сделанный упомянутым выше Шмидтом. И там концовка беседы выглядит почти так же, как завершение разговора Молотова и Шуленбурга: «Деканозов кратко ответил, что со своей стороны он также крайне сожалеет о таком развитии событий, основанном на совершенно ошибочной позиции германского правительства; и, принимая во внимание ситуацию, ему нечего более добавить, кроме того, что статус русского посольства должен быть теперь согласован с компетентными германскими властями».
С этого момента статус бывших посольств (читай: обмен дипломатическими представителями) был единственным предметом переговоров между внешнеполитическими ведомствами двух стран.
Курс обмена
Переговоры велись с помощью посредников: интересы СССР в Германии представляла Швеция, интересы Германии в Советские Союзе — Болгария. Огласке это взаимодействие между воюющими державами, конечно же, не предавалось. В том числе и по идейно-политическим соображениям.
«Никаких официальных заявлений не делалось, советская пресса молчала, — пишет в своей работе, посвященной «дипломатической эвакуации», профессор Дипломатической академии МИД России, доктор исторических наук Артем Рудницкий. — В условиях ожесточенной борьбы с завоевателями, совершавшими чудовищные преступления, руководство страны посчитало неприемлемым информировать общество о договоренности с государством-агрессором».
Договоренности эти к тому же не зиждились на каких-либо писаных правилах. Трудно сказать, что имел в виду Шуленбург, говоря Молотову о необходимости соблюдения международного права. Скорее всего, о сложившихся обычаях: дипломатов не принято было брать в плен. Однако твердых гарантий безопасности сотрудникам посольств и консульств, оказавшимся с началом войны на территории противника, тогдашнее международное право не предусматривало. И тем более не было никаких гарантий для лиц, не имевших дипломатического статуса.
Все зависело, так сказать, от доброй воли сторон. И Гитлера, и Сталина трудно было отнести к гуманистам, тем не менее они пошли на достаточно необычный, можно даже сказать, беспрецедентный для того сурового времени шаг: обменены были не только дипломаты, но и обычные граждане, которых война застала в стране, ставшей вражеской. Дело было, разумеется, не в гуманизме, а в прагматизме.
Мотивы вождя Третьего рейха профессор Рудницкий объясняет так: «Гитлер не мог отдать «жидам и комиссарам» представителя древнего аристократического рода Шуленбурга и всю немецкую колонию — это противоречило бы его неоднократным заявлениям о том, что он будет всегда защищать всех немцев, где бы они ни находились. Поступи иначе, это вызвало бы неудовольствие элиты и осуждение общества».
Что же касается «вождя народов», то дело, по мнению Артема Рудницкого было в следующем: «Он с легкостью жертвовал своими соотечественниками («братьями и сестрами», как он их назвал в своем выступлении по радио 3 июля 1941 г.), и дипломаты не были исключением.
Но в данном случае следовало заботиться о престиже государства, особенно с учетом общественного мнения в Великобритании и США, на помощь которых рассчитывали в Москве. К тому же, если Гитлер хотел вернуть Шуленбурга, то Сталин не мог отдать Деканозова, обладавшего многими секретами».
В общем, интересы вождей в этом вопросе совпали. Но камнем преткновения стал, если так можно выразиться, курс обмена. Берлин предложил обменять немцев, находившихся на территории СССР, на такое же число советских граждан, оказавшихся в Германии. То есть по схеме «один к одному». Однако Москва была категорически против.
«Правительство рейха, которое на протяжении последних месяцев отозвало из СССР большую часть своих сотрудников и всех членов семей, имело в Москве лишь сто с небольшим своих граждан, — пишет Бережков. — Между тем наших людей в Германии насчитывалось около тысячи. Сталин, опасаясь вызвать у Гитлера подозрения, запретил сокращать количество наших работников в Германии.
Более того, в посольство до последнего дня прибывали все новые сотрудники и их семьи. Теперь по немецкой схеме получалось, что только сто наших граждан могут быть обменены, а почти 900 советских людей должны остаться в Германии».
Цифры не вполне точные — в обоих случаях заниженные. Но советских граждан в Третьем рейхе действительно было в несколько раз больше, чем граждан Германии в Советском Союзе. И Москва потребовала обмена по принципу «всех на всех». «Во-первых, это унизительно для великой державы — отказываться от спасения части своих граждан, во-вторых, представлялось затруднительным провести селекцию — кого вызволить, а кого оставить в распоряжении нацистов», — объясняет советскую позицию Артем Рудницкий.
И после недели переговоров Берлин уступил. Немцы предложили произвести обмен через Турцию либо Иран. Москва остановила выбор на Турции. Согласно достигнутой договоренности, советские граждане должны были быть доставлены в болгарский городок Свиленград, расположенный неподалеку от границы с Турцией, а немцы и граждане государств-сателлитов Германии — в Ленинакан (ныне — Гюмри, Армения). Переход границы должен был произойти одновременно.
Затем, правда, немцы вдруг начали «вилять»: предложили передать советских граждан не на болгаро-турецкой, а на югославско-болгарской границе — на железнодорожной станции Бела-Полянка.
«Получалось, что советские граждане перемещались из оккупированной страны не в нейтральную Турцию, а в союзную Берлину Болгарию, — объясняет Рудницкий. — В этом случае было проще влиять на всю процедуру обмена и при необходимости затормозить его или вообще прекратить. Поэтому НКИД решительно возразил против таких изменений».
И Берлин и тут вынужден был пойти на попятный. В итоге все прошло по первоначально утвержденному плану, хоть и с некоторой задержкой. Обмен должен был начаться 5 июля 1941 года, но в итоге первые партии эвакуируемых пересекли границу — соответственно болгаро-турецкую и советско-турецкую — 13 июля.
Бесценный опыт
Процесс обмена продолжался в течение примерно двух недель, закончившись в основном в середине третьей декады июля. Турция была главным, но не единственным «окном». Сотрудники генконсульства Германии во Владивостоке были переданы японцам на границе с марионеточным государством Маньчжоу-Го: пункт обмена находился в районе станции Гродеково (Приморский край).
В итоге из СССР в итоге было вывезено в общей сложности около 400 человек. Это были не только немцы. Вместе с ними Советский Союз покинули сотрудники диппредставительств стран-сателлитов Германии и частные лица с паспортами этих государств.
Общее количество советских граждан, эвакуированных из Германии, стран — союзников Германии и с оккупированных немцами и их союзниками территорий, составило, по оценке Рудницкого, 1,5-2 тысячи. Правда, вывезти удалось не всех.
Из примерно 900 моряков с 28 советских судов, интернированных властями рейха в немецких портах, эвакуирована была лишь десятая их часть, 91 человек — те, у которых были загранпаспорта. Остальных, имевших при себе лишь «мореходные книжки», отправили до окончания войны в концлагерь. Выжили, понятно, далеко не все.
Но и советская Родина не всех своих сыновей и дочерей встречала хлебом-солью. Достаточно многих по прибытии на родную землю встретили воронки «компетентных органов». Известно, например, что когда 26 июля в Ленинакан прибыла очередная партия эвакуированных в количестве 174 человек, 47 из них были немедленно арестованы — под предлогом проверки. О том, как много людей не прошли проверку, ничего не известно, но, вероятно, и тут были немалые потери.
Впрочем, у некоторых эвакуированных немцев отношения с их родиной, с фатерландом, тоже складывались непросто. Очень похожими, печально похожими, оказались судьбы послов — немецкого и советского. До того похожими, что это можно счесть мистическим совпадением.
Граф Шуленбург был обвинен в участии в заговоре против Гитлера и 10 ноября 1944 года повешен в тюрьме Плётцензее. Владимир Деканозов пережил коллегу на 9 лет. 30 июня 1953 года бывший посол, занимавший на тот момент пост министра внутренних дел Грузинской ССР, был арестован как «член банды Берии», якобы готовившей захват власти. 23 декабря 1953-го был расстрелян.
Мораль, актуальную для настоящего времени, из истории «дипломатической эвакуации» вывести достаточно трудно. Ясно, что если дело у нас с Германией, не дай бог, вновь дойдет до «горячего», дипломатов постараются обменять: за 85 лет международное право в этом плане серьезно усовершенствовалось.
«Государство пребывания должно, даже в случае вооруженного конфликта, оказать содействие, необходимое для возможно скорого выезда пользующихся привилегиями и иммунитетами лиц, не являющихся гражданами государства пребывания, и членов семей таких лиц, независимо от их гражданства, — гласит Венская конвенция о дипломатических сношениях, принятая в 1961 году. — Оно должно, в частности, предоставить в случае необходимости в их распоряжение перевозочные средства, которые требуются для них самих и их имущества».
Впрочем, если все-таки дойдет до «горячего», то, скорее всего, будет так «горячо», что не пригодятся ни Венская конвенция, ни опыт прошлых обменов. Третья мировая война шансов на обмены не оставит.
Куда более важен, ценен и поучителен, думается, опыт предвоенного сотрудничества СССР и Германии. И мораль тут проста и понятна: не все стратегические партнеры одинаково полезны и безопасны. Даже с закадычными геополитическими друзьями нужно держать ухо востро.