Как семья принимает решение отключить родного человека от ИВЛ
В Таиланде родственники 39-летней россиянки из Братска, которая попала в страшное ДТП, дали согласие на отключение женщины от аппарата ИВЛ после тяжёлого ДТП на байке.
Это решение, к которому невозможно подготовиться. Близкие до последнего надеются на ошибку врачей и ждут чуда.
Что подписывают родственники, когда соглашаются на отключение от ИВЛ, что происходит в реанимации, можно ли отказаться и как потом жить с этой подписью — в материале «МК».
Мы поговорили с родственницей женщины, которые несколько лет назад оказались в похожей ситуации за границей. Ее близкий человек после тяжелого состояния попал в реанимацию, был подключён к аппаратам и семье пришлось принимать решение.
— Со стороны фраза «родные подписали отключение от ИВЛ» звучит ужасно, — начала собеседница. — Как будто люди пришли и сразу сдались, мол, всё, хватит. Но это вообще не так. Когда ты приезжаешь в больницу, тебя ставят перед фактом, который установили врачи: мозг умер. Хотя по факту человек ещё живой. У нашей родственницы дергалась рука и лицо. Мы показывали врачам, мол, посмотрите, она всё слышит, чувствует, значит, есть шанс. Нам объяснили, что это рефлексы, но не мозг. Мы не поверили. Консультировались с российскими врачами. Думали, вдруг в больнице ошибаются? Может, не хотят лечить, потому что мы иностранцы? Может, потому что дорого? Нам казалось, что от нас хотят только подпись.
— А если бы вы не подписали?
— Мы спрашивали об этом. Нам ответили, что аппарат может продолжать работать, но человек не проснётся. Если мозг умер, ИВЛ не вылечит. Понять это сложно, в голове не укладывается подобное. И ты думаешь, если подпишешь, значит, сам её убьешь. Хотя врачи много раз повторяли: нет, это не вы её убиваете, состояние уже необратимое, смерть уже произошла на уровне мозга. Нам много раз объясняли, что у нее нет реакции, отсутствует самостоятельное дыхание, мозг не работает. А ты все равно стоишь и не врубаешься, сердце же бьётся! Мы настаивали на транспортировке в Россию. Доктора не давали согласие. Наши врачи посмотрели все документы и подтвердили: смысла в транспортировке нет, пациент, по сути, мертв.
Подписание согласия собеседница помнит до деталей.
— Мне дали ручку, листок. Руки тряслись. Я подписывала, а про себя кричала: нет, я не хочу! Меня успокаивали доктора. Помню их слова: «Мы понимаем. Нам жаль. Но шансов нет». Потом нас пустили попрощаться. Мы стояли рядом, говорили с ней, хотя она уже не слышали. Держали ее за руку и просили прощения, что не смогли помочь.
Но самое страшное началось потом. Накрыло жуткое чувство вины. Умом понимаешь, что ты ничего не мог сделать, даже если тебе сто врачей скажут, что ты не виноват. Но всё равно начинаешь казнить себя, а вдруг надо было подождать ещё день, найти другого врача, продать квартиру, чтобы заплатить, перевезти в Россию, подключить какие-то связи?
По возвращении домой я столкнулась с непониманием знакомых. Некоторые осуждали: я бы не подписал, продолжал бы бороться, нашёл бы деньги. Но на деле всё происходит иначе. Ты находишься в чужой стране, перед тобой врачи, переводчик. Я не спала несколько суток. Консультировалась с кем только возможно. И в какой-то момент поняла, что моё «не подпишу» не вернёт человека. Оно только продлит работу аппарата. Тем не менее, я долго не могла избавиться от ощущения, что предала близкого человека. Ходила к психологу, общалась на эту тему с теми, кто пережил подобное, разговаривала с врачами. Постоянно проговаривала то, что услышала от одного специалиста: это не вы приняли решение о смерти, вы приняли факт смерти. Отпустило только через год. Это страшный момент, и безболезненно он не проходит.